Алексей Чадаев
Время партизан
Алексей Чадаев – человек, который когда-то написал интеллектуальный бестселлер «Путин. Его идеология», главную книгу российских «нулевых». Сегодня Алексей – фигура уже не столь публичная. «Русская беседа» поговорила с главным идеологом эпохи не о политике, а о тяжелой войне, в орбиту которой все мы вовлечены.

Михаил Бударагин
Редактор проекта
и автор интервью
I
Часть первая.
Ваше слово, товарищ Герда
Русская беседа: Алексей, добрый день. Первый вопрос – и сразу по делу. Когда-то давно ты написал в «Живом журнале», которого сейчас уже почти не существует, о сказке «Снежная королева». Напомни, речь шла о том, что перед нами – история о войне за этого несчастного мальчика, которого зовут Кай. Войну ведут Герда и Снежная королева. У Олега Медведева (есть такой замечательный современный поэт) есть песня, которая так и называется — «Кай». Если коротко, она о том, что раздавшаяся Герда «лихо варит борщи», поливает герань, а Кай «леща за гаражами» дает. В связи с чем вот какой вопрос: у наших женщин во многом срабатывает модель Герды. И они побеждают внутри этой модели, завоевывая себе счастье быта, семьи, а потом отказываются понять, почему же они проиграли. Я в рамках «Русской беседы» говорил с поэтом Дмитрием Воденниковым об этом, и он поэтически сказал, что «надо отпускать». На что женщины, которые читали этот текст, говорили «ага, ну вот сейчас мы отпустим, конечно». Что делать с этой фрустрацией, что делать победившим Гердам?

Алексей Чадаев: В войне всегда двое. Герда, если ты помнишь, побеждает Снежную Королеву. Речь о женщине старше себя, которая берет мальчика на поруки и воспитывает его, делая из него мужчину, за что он ей понятно чем платит… Но параллельно Королева учит и Герду. Учит жизни – в качестве противницы, соперницы: преодолевать препятствия, выживать, помнить о цели. Вывозя сложные ситуации, она и превращается в ту, которая тянет. Кульминация — это драма Королевы. Когда Герда пришла за Каем, как у демиурга у Королевы успех — Кай состоялся, Герда состоялась. Он сложил свою головоломку, она преодолела все препятствия. Но как у женщины, у нее катастрофа — вот и все, дальше – одинокая старость. Я здесь больше интересовался фигурой Королевы, этой двойственностью ролей «архитектора матрицы» и одного из ее персонажей. Поэтому я сомневаюсь в истории про «раздавшуюся Герду и опустившегося Кая». Как раз такое возможно только в той ситуации, если Герда никаких испытаний не прошла.

Р.Б.: Да, Снежная Королева — демиург, и вообще у нас много демиургических женщин такого типа, но при этом мы часто слышим истории «страдательные», о том, что женщины мучаются. Не только от насилия, многие страдают от отсутствия вообще любого субъекта в пределах досягаемости… То есть перед нами страдающий демиург — совершенно нетипичная история, демиург не должен страдать. Наш демиург страдает, и все время делает это публично.

А.Ч.: Тут дело в том, что матриархат с лицом Хиллари Клинтон — это же на самом деле никакое не благо для женщин. Несколько лет назад я имел интересный разговор с одним высокопоставленным чеченцем из близкого окружения Рамзана Кадырова. Он обратил мое внимание на то, что женщина вообще сильнее мужчины эмоционально в той же степени, в какой мужчина сильнее нее физически. Она же еще и прокачивает, тренирует эмоционалку. Пока пацаны в детском саду режутся в войнушку, девочки играют в «Дочки -матери», что есть ролевой тренажер. И потому когда ты убираешь главенствующую роль мужчины, когда ты ставишь М и Ж на одну доску — никакого равенства не наступает, наступает именно матриархат. В результате, как он говорил, в русских семьях, в отличие от чеченских, происходит следующее: мужик, сломленный более волевой женщиной, превращается в еще одного ребенка, ложится на диван, отращивает пузо и утрачивает всякую волю к жизни. А женщина как раз и оказывается в ситуации «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Тянет семью, растит детей и еще этого оглоеда периодически от алкоголизма спасает. То есть матриархат в его нынешнем виде — это вызов в первую очередь для женщин, которые оказываются в тяжелом положении.

Р.Б.: Но они же и есть главные агенты продвижения матриархата.

А.Ч.: Конечно, потому что их этому научили. Они – рабы лампы. Им сказали, что они должны бороться за права, и они борются. Легко побеждают. В мире, где насилие табуировано, вместе с ним автоматически табуируется и целый набор мужских ценностей: гордость, достоинство, самоуважение, вообще честь как таковая. Надо заметить, что городская цивилизация вообще изгоняет мужское, она скорее стремится к тому, чтобы все были, как в муравейнике — как известно, там одни недоразвитые самки.

Вот современные горожане, обоих полов, хипстериат — это и есть недоразвитая самка. Она комфортна, неагрессивна, у нее очень вегетарианский набор привычек, сняты крайности мужского и женского начал, агрессивное материнство тоже убрано. В общем это такое депрессивное существо, унылое, вечно находящееся в поисках себя, вечно неудовлетворенное текущим положением вещей, работающее на какой-нибудь работе в своей социальной матрице, очень от этого страдающее, заводящее себе всякие дурацкие хобби, пытающееся как-нибудь выпендриться и бесконечно зависящее от матки. То есть где-то есть матка, повторюсь, с лицом Хиллари Клинтон или, может быть, Меркельши, а может быть Нади Толокно или Нади Савченко, и она всем руководит, создает разные правила, причем, правила разной степени идиотизма.

Чем еще эта самка характеризуется? Она очень любит всякие классификаторы: астрологию, соционику, то есть она еще вечно занимается раскладыванием лепестков ромашки по тем паттернам, которые ей продиктовала великая мать, и в этом находит какое-то утешение.

Р.Б.: Хорошо, когда ты говоришь об уменьшении насилия… а что, мы теперь должны вернуть насилие что ли?

А.Ч.: Насилие в общем не уменьшается, оно просто видоизменяет свою природу, то есть: запрещена война — запрещено институционализированное насилие, но поскольку в таком обществе – все психи, насилие оказывается разлито просто повсеместно.
Большой войны нет, нельзя умереть в окопах за Родину, но кирпичом тебя могут огреть за каждым углом. Если раньше говорили о политическом терроризме, последние годы много говорили о религиозном терроризме, сейчас на повестку дня выходит бытовой терроризм
Псковские подростки. Я не так давно был в Черкесске, все обсуждают мужчину из Чернобыля, который из обреза выстрелил в судью, за то что тот ему пенсию понизил. А сколько этих стрелков в школах — американская вечная тема — настроение у кого-нибудь плохое, он пошел и перестрелял там всех, и сам застрелился. У него не было светлой идеи заставить всех молиться Аллаху, просто настроение было плохое.

Насилие становится спонтанным, неконтролируемым, обусловленным колебаниями психики, поскольку мир женского – это еще и мир богатой эмоциональной сферы, которая все время живет во всяких взрывах, надрывах и психозах. Мир чокнутых бомбистов. В том месте, где раньше была идеология, теперь находятся эмоции. Запрещается насилие как институт, Горбачев — главный, пожалуй, апостол матриархата в 20-ом веке — вообще на старости лет договорился до того, что войну запретить как явление.

Р.Б.: Лев Николаевич Толстой сначала договорился до этого.

А.Ч.: Лев Николаевич Толстой шел совсем другим путем: он, вслед за Кунта-Хаджи Кишиевым, этим чеченским Ганди, которого он слушал в молодости и который, между прочим, находится на знаменах у того же Рамзана Кадырова, снимал агрессию через совершенно другое, через духовное, через обращение к высшему. Очень важно не путать толстовско-гандийскую тему и матриархально-феминистическую критику войны.

Р.Б.: В чем разница между борьбой с насилием в двух этих идеологиях?

А.Ч.: В том, что Кунта-Хаджи, а вслед за ним Толстой и Ганди переносят войну в духовную сферу. Напоминаю, что гандийская Сатьяграха была формой борьбы за идею, причем борьба оказалась победоносной. Теперь же вообще запрещаются идеи, запрещается борьба и запрещается вообще кого-либо побеждать. Кунта-Хаджи ссылался на исламскую традицию, в которой говорил, что есть малый джихад и большой джихад. Малым джихадом заниматься рано, надо заниматься большим джихадом, тем, который в сердце. Там – главное поле битвы. В матриархальной модели этого нет. Там просто нельзя ни с кем воевать, потому что это плохо.

Р.Б.: Хиллари прекрасно воевала с Трампом всеми возможными и невозможными способами. Ну, проиграла, бывает.

А.Ч.:
Да, и парадокс в том, что женщины жестоки. Это – парадоксальный жестокий пацифизм. «Всех убью во имя добра». Если кто помнит, на заре человеческой истории, когда был патриархатный поворот, первобытные патриархатные социумы победили матриархатных просто потому, что у патриархатных детей было больше. Везде, где побеждает матриархат, рождаемость сокращается. Везде, где побеждает матриархат, детей становится мало, они объявляются огромной ценностью, но их число сокращается. Напоминаю, что мужчины и женщины очень по-разному относятся к детям. Для мужчин свой ребенок – не свой ребенок — разницы нет по большому счету. Многие отцы чужих детей воспитывают, как своих, а мать четко знает, кто ее, а кто не ее. И очень жестко делит их по этому признаку.

Мстислав Добужинский
Кукла. 1905

II
Часть вторая.
Спасение от детства
Р.Б.: Происходит еще одна очень важная перемена… и своих разучаются любить, а не только чужих. Отчасти история в том, что культура в широком смысле (культура инстаграма, культура кино, американских фильмов) обещает, что ребенок будет сплошное «мимими», а он кричит круглосуточно, и это не очень приятно: когда ему полтора года, у него куча проблем и ты не можешь с ним договориться.

А.Ч.: Это да. Для женщины все начинается гораздо раньше, с историей, связанной с беременностью и родами — это ужас и кошмар для современного городской унисекс-«рабочей пчелы». Представляешь, на время выпасть из привычного ритма работы, карьеры, поменять приоритеты, еще и куча физиологических сложностей — ужас. А потом действительно — появляется существо, с которым ты никак не можешь выстроить отношения теми способами, которыми тебя учили.

Здесь есть еще одна интересная штука — это тема детства. Вячеслав Данилов в свое время написал радикальный текст, с одного заголовка я охнул, а потом подумал, что он, в сущности, прав. Заголовок звучал так: «Спаси детей от детства».

В чем вообще механика нынешнего разрыва между детьми и родителями? В аграрной цивилизации ребенок, как только научался ходить, уже становился нужным и полезным человеком. С родителями вместе что-то делал, это что-то было вкладом в общее дело, это же и было процессом обучения навыкам жизни в среде. То есть он уже был ответственным и серьезным человеком с малых лет. Могу это сказать, как человек, проживший несколько детских лет в деревне: полоть огород, собирать урожай, пасти скотину, ходить в магазин – огромное количество серьезных, ответственных дел у ребенка.

А ребенок городской цивилизации вообще огражден от какой-либо ответственности. Современные дети себе шнурки научаются завязывать примерно тогда же, когда в школу начинают ходить.
Ребенок ничего не делает, и является сплошным обременением в лучшем случае до 18, а в худшем до 23 лет, когда он ВУЗ заканчивает. До этого он сидит на шее у родителей и при этом ни в чем им не помогает. У них нет общего дела, у них нет общего пространства коммуникации
Когда говорят, что воспитанием детей должна заниматься семья, я отвечаю, что современная семья — это разве что совместные просмотры телевизора между ужином и сном, а все остальное время родители на работе, в делах. И в этом смысле современный ребенок растет социальным паразитом, бюджетником, потому что он на родительском бюджете с малых лет. Он ничего не может сделать сам, он на все должен просить санкции, его тщательно ограждают от проблем, чтобы с деточкой ничего не случилось. На улицу поздно запретили выходить, ничего нельзя читать, смотреть, растет список нецензурной литературы и контента «не для детей». Посмотрел бы я в свои 12 лет, чтобы мне кто-нибудь запретил что-то читать или смотреть. Но это было начало 90-х...

Р.Б.: Ты же понимаешь, что вся эта история отчасти очень сильно связана с темой насилия против детей в широком смысле, а в узком смысле с темой педофилии. Ребенок не должен вступать в половую жизнь слишком рано, неподготовленным. Именно вокруг этого, кстати, шел хэштэг «Я не боюсь сказать». Он шел не столько о насилии, сколько о насилии над ребенком. И в этом смысле, когда мы читаем Гайдара «Тимур и его команда», то, конечно, очень заметно, что это общество, которое выстроено вокруг темы насилия. Детей над детьми, например. Дети ведь тоже жестоки. Может, эта логика не такая уж и ущербная?

А.Ч.: Что касается педофилии, то мне кажется, это тоже оборотная сторона культа детства. Если детство – это блаженное и счастливое время, когда ты никому ничего не должен и живешь в сказочном мире розовых слоников и Дедов Морозов, то конечно, всю жизнь хочется туда вернуться. Как сказал мне один психолог, комментируя расхожую фразу нашего известного бизнесмена «в 15 лет уже старуха»: - такие слова мог сказать только тот, кому самому в душе 12. И действительно, этот человек отказывается взрослеть. А зачем, если все так хорошо в мире детства и настолько все плохо, когда ты взрослый, ответственный налогоплательщик. И культивация внутреннего ребенка, постоянное ныряние во внутреннего ребенка тоже разгоняет эту педофилическую истерию. Всем хочется быть внутренними ребенками, общаться с ребенками и любить внешних ребенков – наивных, непосредственных, прекрасных.

Р.Б.: Но у меня вот есть вопрос: да, взросление — это больно. То, есть на самом деле мы отказываемся от концепции взросления или мы можем туда вернуться? И если можем, то через что, через какую механику?

А.Ч.: Матриархатный социум становится еще и социумом «кидалтов», тридцатилетних дядек чуть ли не с памперсами на заднице. В этом смысле характерно, что самые кассовые в мировом прокате фильмы Голливуда — это сказки для взрослых. Бесконечные Пираты Карибских морей, Властелины колец, Гарри Поттеры и т.д. А в подростковом варианте - «Игра Престолов» — для детей, которые могут нацепить на себя дурацкое и играть в лордов. То бишь в этой ситуации сама идея быть взрослым требует некоторого мужества и ответственности от человека. И это дано немногим. Но решившиеся приобретают огромные возможности в том мире, где вокруг одни дети. Рискнувшие взрослеть получают доступ к власти, к деньгам, к бизнесу, войне, вообще к управлению другими. Вот эти немногочисленные взрослые, пробившиеся через тернии всеобщего детства, и составляют тот масонский заговор, который все в большей степени начинает править миром.

Мстислав Добужинский
На мосту. Эскиз декорации к пьесе «Николай Ставрогин». 1913
III
Часть третья.
Наши бастионы
Р.Б.: А в этом заговоре, который правит миром, наша роль как страны —какова? То есть у нас есть Путин, который, как я понимаю, единственный взрослый…

А.Ч.: Почему Путин, как и Трамп, неприемлемы для мира господствующего матриархата? Хотя бы потому что и тот, и другой - такие патриархи из прошлого. Патриарх – это как Авраам, Исаак, Иаков, как Давид или Соломон. «Один Бог на небе, один Царь на земле» — все то, что собственно и ненавидят в культе Великой Матери. Да, здесь для нас единственный взрослый, а в мире он такое чудище обло, рудимент старого патриархатного мира, который сопротивляется и не дает себя покорить.

Р.Б.: И что будет дальше? Какова будет логика развития этих событий?

А.Ч.: Я не люблю говорить о будущем на языке прогнозов почему, потому что прогноз предполагает твое неучастие в процессе. Ты отстраняешься, встаешь в какую-то позицию и говоришь: все будет идти вот так.

Как известно, всего бывает три вида будущего:

1. будущее прогнозируемое, некая автоматическая экстраполяция существующих тенденций и спекуляции по их поводу,

2. будущее проектное, когда ты осознанно ставишь какие-то цели, строишь по их поводу планы и идешь к ним долго, упорно, целенаправленно, выстраивая какую-то новую реальность, отличную от существующей,

3. черный лебедь, то есть какая-то неведомая фигня, которая случается внезапно, непонятно ни для кого, прилетает непонятно откуда, такая глобальная неопределенность, которая нарушает и планы, и прогнозы. Я предпочитаю второй язык, язык планов, язык целей, осознанного целеполагания. Я считаю, что одно из качеств взрослости в этом и состоит. Вместо отстраненного прогнозирования нужно ставить цели и лишь в их контексте изучать существующие тенденции, изучать логику и планы других игроков на поле.

Р.Б.: Хорошо, а планы? Какие у нас могут быть планы?

А.Ч.: В описанной картине противостояния патриархатного и матриархатного сознания, главный вопрос – как сохранить мужское?

Мы понимаем, что даже в эпоху господствующего матриархата мужское всегда где-то сохранялось, где-то были какие-то мужские иерархические сообщества, которые породили потом военную демократию, где-то была мужская этика и мужской взгляд на жизнь.

Мужское — это что? Это гордость, достоинство, это этика служения, это иерархия, это все то, что Симон Кордонский описывает иероглифом «бандиты». Кстати, бывают и «бандитки» – всегда привлекавший меня женский типаж. Отвечать за слова и вообще поменьше говорить. Матриархатная женщина традиционно говорит больше слов, чем мужчина, а мужчина говорит только тогда, когда молчать уже не может, и когда за словом следует дело.

В общем для меня сейчас не вопрос не в том, как остановить матриархатную революцию.
Проблема – как создать анклав мужского, как сохранить мужское, чтобы хоть у следующих поколений было пространство и возможность что-то с этим дальше делать. Проще говоря целеполагание для меня выглядит так: суметь остаться мужчиной в городском социуме, где система упорно делает из тебя недоразвитую самку
Р.Б.: И как?

А.Ч.: Готовых рецептов я не дам. Но что понятно – то, что вся сфера духовного и вся сфера идейных абстракций — это сфера мужского. Я как-то описывал различия мужской и женской религиозности. Мужчина приходит к вере чаще всего в ходе поисков ответов на фундаментальные вопросы вроде «Как устроен мир?», ему очень важна онтология, космогония и истина вообще. Женщина чаще всего приходит в религию за набором правил: как есть, как спать, что есть, с кем дружить, с кем не дружить, в какие праздники носить красное, а в какие серое. За таким рамочным орднунгом, который ей почему-то важнее, чем ответы на вопрос, зачем нужен мир и кто его создал.

Философия для меня была, есть и остается бастионом мужского, это одна из наиболее мужских сфер деятельности, сфер интересов. Всякий раз это еще и вторая важная ось операции — это сохранение мужской этики. Мужская этика — другое отношение к насилию. В женской этике мужское насилие все табу, а традиционная мужская этика – о том, что агрессия должна быть контролируема , ее нельзя уничтожать, ее надо контролировать, и насилие разумное, насилие во благо – полезно и оправдано. Например, для предотвращения хаоса. Это один из важных этических разломов.

Иерархия — очень важная ценность. Матриархатный мир – о том, что все люди, все человеки, каждый имеет право и так далее, а в патриархальной картине мира даже демократия — пространство договоренности вооруженных мужчин. Кто не мужчина, кто не вооружен, тот права голоса не имеет. Почему? Потому, что в остальных случаях непонятно, чем тогда отвечать за свой голос.

Третье направление – полем операции, полем битвы являются медиа. Медиа в широком смысле. И именно медиасфера, это бесконечное говорение обо всем и ни о чем, и является зоной экспансии матриархата. Я наблюдаю, как в американских выборах это вписалось, как никогда, как сама тема образа злого насильника в этой ключевой истории со сливом аудиозаписи Трампа сколько-то летней давности. Поэтому здесь еще отдельный вопрос — определиться с отношением к медиасфере. Может, вообще надо уходить. Помолчать. Как подвижники наши уходили в леса молчать и молчали десятилетиями, потом там монастыри возникали.

Р.Б.: Проблема в том, что пока ты будешь молчать, может быть исчезнет то пространство, где ты молчишь.

А.Ч.: Если оно так структурировано, что чтобы ты ни говорил, твое слово будет использовано против тебя. Может, вообще базар пора просто заканчивать… Это гипотеза.

Р.Б.: А если базар заканчивать, то что начинать?

А.Ч.: Строить, (первое, что у меня возникает — это «Игра в бисер» Гессе) строить Касталию. Я бы не начинал ничего строить, пока не построю человека. Даже себя. Здесь, в конечном счете, владеешь собой — владеешь миром. Не владеешь собой — не владеешь ничем. Возможно, что да, это какие-то духовные практики. Путь вообще там находится.

Р.Б.: Расшифруй это владение собой? Это Гурджиев?

А.Ч.: Я могу сослаться на Гурджиева, но тогда возникнет «узнавание вместо понимания». Гурджиевская модель чем хороша: он разделил мотивы, которые тобой движут (метафора колесницы) — лошадей и упряжку. Возничего, который всем управляет, и господина, который говорит, куда ехать.

Я под владением собой понимаю умение не колебаться вместе с генеральной линией медиа. Наш социум все время раздражен, все время реагирует на что-то, и задачей становится не реагировать на повседневную суету. Из всех скандалов этой осени я не вижу ни одного достойного реакции. В этом смысле первый шаг — это научиться абстрагироваться.

Р.Б.: Получается, будут два типа людей, тысячу раз описанные, элои и морлоки? Это, мне кажется, следует из твоих слов.

А.Ч.: Не мы начали эту войну. Нам навязали сегрегацию. Мы-то чо. Мы пытаемся отвечать, как умеем.

Р.Б.: То есть мы в роли таких отбивающихся?

А.Ч.: Да нет, отбиваться — это путь к поражению, к катастрофе, я больше про то, что уходить от навязанного тебе поля противоборства.

Р.Б.:
Именно поэтому ты почти перестал писать в соцсети?

А.Ч.:
Да.
Мстислав Добужинский
Гримасы города. 1908
IV
Часть четвёртая.
Называние имен
Р.Б.: Где конец, где предел?

А.Ч.: Этого мы не знаем, потому что эра матриархата только начинается. Мы сейчас в начале… Одно понятно — мир изменится довольно сильно. Они не понимают, чему мостят дорогу. И мы не понимаем, мы можем предполагать, но это будет спекуляцией.

Р.Б: И твой ответ на эту конструкцию, я перевожу на самый простой язык, сбежать?

А.Ч.: Нет, как это сбежать. Я логику сбежать не понимаю. Я могу понимать, условно говоря, тактическое отступление. Если у тебя нет наступательного оружия, если противник заведомо сильнее, то надо отсидеться на базе и подкопить силы. Это классика партизанской войны.

Р.Б.: То есть ты ощущаешь себя партизаном?

А.Ч.: Да.

Р.Б.: Хорошо. И завершая нашу беседу я хотел спросить: мы помним, что мир устроен несправедливо и не так, как нам бы хотелось.

А.Ч.: Это все-таки разные высказывания. Как нам бы хотелось — это довольно эгоистический тезис. Справедливость — это, сколь угодно демагогическое, но некое общее, про некий общий орднунг, некий общий дизайн. Поэтому, уточни, пожалуйста.

Р.Б.: И то, и другое. Я веду разговор к тому, что матриархат, как он видит мир, ведь пытается устроить справедливость. Нам кажется, что это не так. Вот тут возможна какая-то точка примирения?

А.Ч.: Кого с кем? Субъектов нет.

Р.Б.: То есть на наш век еще хватит партизанства?

А.Ч.: Я просто не очень верю, что на нашем веку удастся придумать стратегию победы более активную, чем партизанщина. Долгое это дело.
У большинства процессов, происходящих сейчас даже имен-то нет. И те слова, которыми люди пользуются для их описания ни к черту не годятся. Просто скорее затуманивают, чем проясняют. Найти ясные слова — уже целое дело
Р.Б.: С каких имен стоит начать исправление?

А.Ч.: В первую очередь надо сдать в утиль старый политический словарь, все это «право», «лево», «консерваторы» и прочий социализм и капитализм, потому что уже точно видно, что эти старые разделительные линии просто смылись, их снесли, как Берлинскую стену и ничего лучше при этом не предложили.

Р.Б.: То есть начать с политического словаря?

А.Ч.: Да, потому что большие социальные процессы мы описываем все-таки с его помощью, а он-то нас и подводит.

Р.Б.: И какой может быть аналог? Чтобы было понятно. Сразу возникает вопрос, какими словами это все объяснять.

А.Ч.: Искать надо. Этот процесс требует времени.
«Русская беседа» уверена, что времени у нас много, силы есть, порох не отсырел, и за новыми словами последуют новые дела. Оставайтесь с нами.
Читайте также
О проекте
«Русская беседа» выходила в Москве с 1856 по 1860 гг., но издание так и не смогло найти своего читателя. В 2016 году кажется, что электронный журнал с длинными беседами – нонсенс: каждый день СМИ публикуют по 500-600 новостей, и нужно быть быстрее всех. Соревноваться в скорости и актуальности с монстрами мы не собираемся.

Наш читатель – человек, который устал от того, что никто не говорит с ним о медленных и важных вещах – о Боге, Родине, судьбе человека, его прошлом, идеях и идеалах. В наших беседах мы не ищем ответов на новости, мы разговариваем о том, что будет живо и через сто, и через двести лет, как жив до сих пор давно закрытый журнал «Русская беседа».

И славянофилы с западниками никуда не делись, просто сменили чернила на клавиатуру и тачпад. Так что ничего еще не закончилось и многое так до сих пор и не прояснено.

Редактор проекта и автор интервью
Михаил Бударагин
© 2016 Русская беседа
Made on
Tilda