Князь Мышкин — это мы
Александр Дугин
С главным редактором телеканала «Царьград ТВ» философом Александром Дугиным «Русская беседа» не собиралась делать интервью в классическом смысле этого слова. Мы оставляем наши вопросы лишь для того, чтобы обозначить опорные точки монолога Александра Гельевича. Читатель волен не соглашаться с тем, что сказано, свободен обидеться и, скорее всего, расстроится от прочитанного. Что ж, это всё равно лучше, чем не услышать то, что было сказано.

Михаил Бударагин
Редактор проекта
и автор интервью
I
Часть первая.
Здравствуй, Das Man
Русская Беседа: Мы в «Русской беседе» говорили с разными людьми, и всё время наши разговоры упираются в обывателя. В обывателя, который, с одной стороны, сейчас очень фрустрирован тем, что происходит, а с другой стороны – находится в ожидании чего-то, в страхе, в боязни. С одной стороны, мы обывателя бережём, с другой стороны, мы говорим ему: «Готовьтесь». Не так давно была годовщина со дня ухода от нас Юрия Мамлеева, который вскрывает историю, лежащую за пределами обывательского понимания, открывает другой мир. Как Вы полагаете, обыватель сейчас — это кто? Гегемон, орудие, средство?

Александр Дугин: Понятию обыденной жизни большое внимание уделяет Гуссерль. Он называет это «Lebenswelt». Это жизненный мир, который ограничен конкретными горизонтами. И в этом жизненном мире существует своя собственная логика. Гуссерль показывает, что структуры этого «Lebenswelt» составляют специфику интенциональной феноменологии. То есть человек воспринимает то, что попадает в «Lebenswelt», трактует это в соответствии с определёнными установками: самое главное отличие «Lebenswelt» от просто мира состоит в том, что первый никогда не поддаётся никакой верификации, он существует вне научного логического или философского анализа.

То есть он основан на абсолютном, фундаментальном и априорном доверии. И к данным своего личного опыта, и к данным своей собственной интерпретационной модели. Есть полная уверенность в том, что другой понимает всё точно так же, так же видит и слышит. Шюц, его последователь, основал на этом принципе целую социологию. Он говорил, что обыватель всё воспринимает как «taken for granted», то есть данным в надёжном образе, не исчезающем или исчезающем в тот момент, когда должно исчезнуть. То есть существует некая структура этого жизненного мира, а самое главное в ней — это абсолютное отсутствие научного, в этой структуре никто не ставит под сомнение, есть ли этот предмет или он кажется. И, далее, если перейдём к Дюркгейму, или к Моссу, мы увидим, что это «мир тотальных фактов». Что такое социологически «тотальный факт»? Это факт, в который тотально верит общество. Никто не проверяет, правдив этот факт или нет, считается, что его уже кто-то проверил.

Р.Б.: Но с точки зрения философского анализа?

А.Д.: С точки зрения философского анализа это никакой и не мир, это – «Lebenswelt», специфический срез этого мира, определенная плоскость мира, которая попадает в наш горизонт. И все вещи, которые мы там видим, чувствуем – наша утренняя гимнастика, зубная паста, обед, зарплата, кот — всё это тоже тотальные факты. Самое главное в тотальном факте — то, что он не подвергается научной проверке, то есть он не подвергается тому, что Хайдеггер назвал деструкцией или Деррида деконструкцией. Никто не спрашивает, так ли это, откуда это взялось. Хайдеггер пошёл ещё дальше, он построил структуру «Alltäglichkeit», то есть повседневности, обывательщины. Он сказал, что это вообще очень сложное явление. В принципе «Alltäglichkeit» — это некое царство, в котором правит фигура, «das Man» по Хайдеггеру. «Das Man» — это никто конкретно, никто в отдельности, но в то же время все и мы сами. Das Man всё знает, он всегда во всём уверен, даже если полностью сменился политический режим, то он считает, что так и должно быть, он не изумляется, не сомневается, не удивляется, он не ищет соответствия жизненного мира с реальным миром. И когда мы говорим «мы мыслим», по факту это «das Man» мыслит, «Mann denkt», это как в английском есть такое выражение: «they say» — кто говорит? Никто и все вместе.
Царство «das Man» — это «Alltäglichkeit», то есть структура повседневности, в этих структурах повседневности живёт обыватель. Обыватель не является дураком, он очень даже не глуп. Он не является естественным, потому что всё, с чем оперирует обыватель — всё это кем-то было создано… Как правило, гениями, которые выходили за пределы «das Man».
Но когда истина становится банальной, тогда она оказывается на вытянутой руке от обывателя. Всякая истина антибанальна, она потрясает и удивляет. Например, что ползет ёж или летит бабочка. Эта истина для поэта, метафизика, для ученого — загадка, изумление. Для обывателя это то, что заведомо понятно: идёт кот. Ну, и идёт кот, а какой кот и куда идёт – об этом вопрос не ставится. Бог может быть банальным. Бог всегда банален, ведь для обывателя банально всё. Когда обыватель касается религии, то он превращает религию в обывательскую религию, политику — в обывательскую политику, искусство — в обывательское искусство, но никто изначально не делал эту религию, эту политику, это искусство для него, просто когда оно попадает на уровень «Alltäglichkeit», то оно захватывается этим «das Man», царём своего царства.

Р.Б.: Мы сейчас находимся в какой точке? Мы находимся в точке, когда закончились «нулевые», которые казались очень длинной эпохой, растянутой по времени, и неожиданно закончились. Казалось бы — те же дома, те же люди и те же пробки в Москве, но обыватель ужасно фрустрирован, он находится в неизвестности и ждёт решений. Каких-то, от кого-то. Будем бомбить Вашингтон или наоборот сдадимся Вашингтону — не важно, давайте примем какие-нибудь решения. Нужно ли идти у обывателя на поводу в его ожидании решений?

А.Д.: Во-первых, я бы хотел немного уточнить: если обыватель встревожен, он может быть встревожен только в той мере, в которой он перестает быть обывателем. На самом деле обыватель спокоен. Настоящий обыватель непоколебим даже в момент революции. Представьте себе такого человека в 1991 году или в 1917 году. Как он будет реагировать? «Да как-нибудь!», «Да ничего!», «Не волнуйтесь». Для обывателя всё надежно и всё вот-вот завершится. Поэтому обыватель находиться в состоянии риска не может. Именно тогда, когда возникает щель в структурах «Alltäglichkeit», вот тогда и начинается настоящая жизнь. Теперь важно: обыватель никогда не принимает решений. Он может голосовать, не голосовать, но он не принимает решений. Он по факту всегда согласен с любым решением, он никогда не понимает этого решения, он не понимает его последствий, за него принимает решение кто-то другой – «das Man». «Das Man» может быть кем угодно. Поэтому, по сути, в структурах «Alltäglichkeit» невозможна политика, ведь обыватель не решает, он деполитизирован по определению.

Выборы — это самозамкнутая, автореферентная система, ссылающаяся сама на себя процедура «das Man».

Теперь о том, что Вы говорите относительно выбора, который назревает. Тут очень интересно, потому что, чтобы понять, что происходит на улицах и в головах людей, надо увидеть, что помимо обывателя, помимо «Lebenswelt», существуют ещё два мира, в которых мы так же соучаствуем.

Во-первых, есть мир народа или мир «Dasein», мир нашего пронзительного присутствия. Когда мы сталкиваемся с фактами смерти, мы можем осознать, что мы нечто большее, чем вот эта система самореферентного и рециклируемого, что-то есть другое за обывательством. Больше, чем кот, потому что сам кот — это удивление. В общем, обывательщина — это некое измерение или срез, под которым есть что-то еще.

И то, что находится под этим, то, что реально живёт — это народ. Народ – не обыватель, это вообще другое. Это «Dasein», это бытие-здесь, и вот это бытие-здесь – оно на самом деле не является таким, как структуры повседневности. Бытие-здесь — это народ, который живёт сквозь «Alltäglichkeit», и он как раз выбирает, и он как раз совершает «Entscheidung» по Хайдеггеру, то есть принимает решение. И война, история, революции, критические моменты, когда действительно решается что-то серьёзное, в этот момент народ и принимает решение параллельно обывателю. То есть внутри обывателя спит народ.

В каждом есть «das Man», но не каждый только «das Man». Так вот народ принимает решение сейчас. А беспокойство, о котором Вы говорите, этого как раз обыватель не чувствует, это чувствует то, что находится под обывателем. То, что находится под обывателем, ниже и глубже, принадлежит другому миру. Там другие законы. Народ мыслит и интерпретирует события совершенно в других категориях, это глубинное мышление. И ещё один мир, который стоит над обывателями — научно-геополитическая картина мира. Там тоже принимаются решения, но это уровень элиты. Интеллектуальной, прежде всего, а во вторую очередь – политической или административной. В этой элите всё основано по принципу «не Lebenswelt». Должно быть, по крайней мере, потому что там речь идёт о верификации того, что все считают и то, как есть на самом деле — это ещё одна инстанция. Не важно, берём мы в качестве критерия научность или религию, или долженствование, или некую религиозную миссию.

Это не важно. Просто есть нечто, что не соответствует «status quo», это и есть тот зазор, который отделяет интеллектуальную элиту от обывателей. Так вот, на мой взгляд, там принимаются решения сейчас. Там тоже бывают разные фазы. Сейчас в гуще эпистемологической революции находятся США, потому что Трамп принёс альтернативную повестку дня, тем самым расстроив все «status quo» Соединённых штатов. И такая же революция назревает или назрела в российском обществе. Сейчас она назрела в элите, потому что наконец-то осознались абсолютно несочетаемые концептуальный либерализм и глобализация с одной стороны и патриотизм и суверенитет с другой. Они вошли в абсолютное противоречие, и больше замазывать этот конфликт невозможно, нужно принять решение. Либо мы окончательно интегрируемся в либерализм и тогда отказываемся от патриотизма и национального суверенитета, мы исчезаем, мы становимся частью глобального мира: one world, мы – человечество, такие, как и все. Есть люди в нашей элите, которые хотят этого. Они могут быть правее, но это всё равно сторонники этой системы. И есть те, кто склоняется к суверенитету, в том числе президент. Но замазыванием в течение 16 лет противоречие только усиливается. На уровне обывательщины оно не замечается, на уровне элит оно не замечаться не может, потому что нельзя быстро двигаться в двух взаимоисключающих парадигмах, это шизофрения.

Поэтому когда мы обратимся к обывателю, мы всегда найдём подтверждение — правильно, несите любую ахинею, сочетайте несочетаемое. Для элиты всё не так. И, соответственно, саму элиту это может взорвать, потому что эта эпистемология двойная, когда прямо противоположные вещи — либерализм и патриотизм, свободу и справедливость — пытаются стянуть вопреки всему, то это заболевание, перверсия ментальная. Сейчас надо сделать выбор на уровне элит, принять решение. Это решение совершенно совпадает с войной и с миром, совпадает с признанием универсализма Запада или отказом Западу в универсализме. Мы до сих пор не сделали выбора, и историческое время почти закончилось. У нас остались несколько секунд на часах.

Теперь о том, что происходит в народе. Там то же самое, потому что решение «быть или не быть» — это решение, которое принимает народ. И вот между этими двумя инстанциями (условно говоря, между Путиным и коллективным бессознательным русского народа) сейчас происходит очень тонкий процесс. Обыватели в стороне, они не имеют никакого отношения к этому, они примут всё. А народ может принять решение, например, «быть или не быть». Это очень серьёзный момент. Если он выберет «быть», то он выберет войну, потому что быть — это значит быть суверенными, это значит идти на конфронтацию с глобализацией и это значит пробудиться и расколоть повседневность, выйти в новые качества.

В Новороссии мы видели попытки этого, и вообще они периодически дают о себе знать. У Евгения Головина была песня про Питонову Марью Петровну: «Было в комнате тихо и странно, / Только с подпола слышался стук». Вот этот стук с подпола в комнате, где ничего не происходит, есть голос «Dasein», голос русского народа, который пытается быть. Это глубокий экзистенциальный выбор. И в Новороссии, в Русской весне были попытки, когда вместо стука уже кто-то появлялся, живущий внутри, но потом опять удалось его загнать в подпол, но это не значит, что его там нет.

Вопрос в том, будет ли короткое замыкание между решением власти и народом. От этого всё зависит. Обыватели могут служить как для одних, так и для других аргументов. То есть, если угодно, они – нейтральный аргумент. Они никогда ни за что, никогда не против. Потому что в своём «Lebenswelt» им всегда найдётся занятие. Чистить зубы, если есть зубная щётка, искать зубную щётку, если будет дефицит, не чистить зубы. Для обывателя задана программа от рождения и до смерти. А народ – это совсем другое. Два решения — между народом и элитами — коррелированы. Хайдеггер говорил об этом, о том, что существует «Volk», народ, и существуют «Einzelne», единичные, элита. И вот эти единичные и есть выразители логоса народа, они не есть другое, они не свободны от него. Они просто в своём интеллектуальном измерении. Но сейчас как раз появляются раскол, подозрение и предчувствие оттого, что между народом и политической элитой в лице Путина начинают пробиваться какие-то искры. И это тревожно, ведь он свободен. Если мы знаем, какое решение он примет, то это не свобода. Это очень хорошо было у Виткевича: описывается будущее (по отношению к XX веку), когда китайцы покоряют Россию и идут в Европу. Генерал Космолукович — последний шанс Польши и Европы, соответственно, он должен дать бой. Победить у него нет шансов, но у него есть шанс — героически погибнуть вместе со своей армией и выполнить миссию. Генерал Космолукович поднимает саблю, все наготове, и вдруг он выкидывает белый платок. Кто-то уже успел броситься, их расстреляли свои же в спину. Всё, мы принимаем китайское господство и конец Европы.

То же самое сейчас — Путин стоит перед лицом глобализации. Нам всё время кажется, что он примет решение о войне, но это мы так хотим, во-первых, мы патриотическая интеллектуальная элита и народ, мы так приняли решение, а он нет. А может, и мы не приняли. В реальности мы с ним слишком завязаны. Нельзя исключать, что будет выброшен белый платок. Мы всегда оставляем себе возможность выкинуть белый флаг. И наличие таких людей, как Сурков – фактически подготовка к капитуляции. Да и многих подобных фигур и среди либералов. Мы сохраняем и такую возможность. Это очень важно, потому что цена велика, потому что если не белый флаг, то могут быть очень серьёзные последствия: ядерная война и уничтожение человечества. Все это понимают. Поэтому не стоит быть уверенным ни в том, ни в другом. И в этом есть смысл истории, она открыта. И в этом есть смысл решения — это то, с чем не справляется сознание обывателя — как можно жить с такой открытой картиной мира. Нет правильного решения, за любое решение придётся платить. Решение, конечно, необратимо.

Николай Рерих
Армагеддон

II
Часть вторая.
Пространство борьбы
Р.Б.: Мы же понимаем, что логика глобализации и её системное решение заключается в том, чтобы оставить обывателя и даже оставить элиту, а вот подпол вычистить.

А.Д.: Правильно. Глобализация — это, во-первых, судьба, и основана она на решении «не быть». Тогда «Dasein», народ, который находится под «Alltäglichkeit», может выбрать «быть», а может выбрать «не быть». Если он выбирает «не быть», то ничего кроме обывателей не остаётся. Это и есть открытое общество Поппера. Это чистое «Alltäglichkeit». Либерализм, чистый либерализм — это сведение органического к механическому. И основана человеческая глобализация на принятом западным «Dasein» решении «не быть». Это некоторый нигилизм, который был принят и оформлен, в этом судьба европейского логоса, то есть Запад принял решение об уничтожении самого себя. Об этом «Закат Европы» Шпенглера, только Untergang —переводится не только как «закат», но и как «гибель», «Гибель Европы». По Хайдеггеру, эта гибель необходима, чтобы вернуться, чтобы достичь сердца ночи. Это очень важная идея. Мы пока этого не видим, но, может быть, это – мистерия. Может, Запад спускается вниз, чтобы изведать, что лежит ниже самого нижнего дна. Мы не можем полностью отрицать, что в глобализме есть чёрная тайна и в этом схождении в ад есть какой-то высший смысл — может быть, но мы не можем принять решение, которое принял Запад своим. Так решил Запад. Если они решили уничтожиться, перейти к механизму — это их решение. А наш вопрос сейчас — быть или не быть, принимать или не принимать глобализацию.

Р.Б.: Тогда важный вопрос: «быть русским» — это что сейчас? То, что происходит в Новороссии, заново поставило этот вопрос. Оказалось, что Моторола-то русский, чего ещё лет 10 назад невозможно было представить. Вот что такое «быть русским» сейчас, что нас определяет?

А.Д.: Нельзя «быть», не будучи русским, это вопрос онтологический. Чтобы «быть», нужно быть русским. Если мы не выбираем «быть русскими», то мы выбираем «не быть». Кем бы мы ни родились, как бы мы ни думали, как бы мы ни жили — это все «Alltäglichkeit», это своего рода антропологическое гетто — рады любому. Помните, у Бурдье есть деление общества на гетто и клуб? Чтобы попасть в клуб, нужно обладать огромным количеством качеств. Причём если ты не обладаешь одним из них, например, если ты не занимаешься теннисом в определённом месте Лондона, ты уже не в клубе. Притом что ты молод, богат, красив, образован, живёшь в центре. А гетто наоборот: стоит тебе снять квартиру в Бронксе, даже если ты богат, молод и у тебя хорошее образование, то всё – ты в гетто, ты отброс. Так вот, гетто радо любому, оно инклюзивно, как и «Alltäglichkeit». Человек любой живёт в своей структуре «Alltäglichkeit», оно не делает различий. Так вот в «Alltäglichkeit» – это «не быть», там нет русских.

Если мы лишаем наш национальный выбор экзистенциального измерения, то он превращается в некую повседневную чепуху. Само понятие «националист» — показатель ненормальности, недостаточной погружённости в «Alltäglichkeit»: человек оказался на периферии и хочет усилить свои позиции.

Все определения тому, что значит «быть русским», неверны, потому что это загадка, это таинство, это решение, это экзистенциальный выбор. И, поскольку «быть или не быть русским» — это первая ступенька к «быть или не быть», то есть не иметь своих собственных корней в культуре, в языке. Как вы минуете свой собственный язык, свою собственную культуру, свою философию, когда вы хотите «быть»? Если вы хотите быть, то единственная инстанция, которая стоит перед вами и «быть» — это русские.

Вот когда вы станете русским, вы приблизитесь к тому, что такое «быть». Можно так сказать: быть русским — это неопределимо, это глубинный выбор, это погружение к собственной сущности, а погружение к собственной сущности очень трудно. Потому что наш центр, наша сущность притягивает нас, но и отталкивает нас, здесь есть центробежная и центростремительная силы. Становление русским — это глубинное онтологическое искусство. В какой-то мере мы все русские, это очень легко, но с другой стороны, это и очень трудно, потому что это и отталкивает. К русскому надо пробиваться, это наше бытие, в глубине. То, что есть по-настоящему у нас — это русское, а движение к этому у одного может быть через эстетику, у другого – через язык, у третьего – по родовой инерции.

У современных горожан понимания корней, конечно, мало, тогда это может прийти через прикосновение к русской культуре, к языку. Когда мы вдруг начинаем понимать, что князь Мышкин — это мы. Что мы всегда, во всех отношениях будем вести себя как он. И это не только то, чем мы восхищаемся, но и то, чем мы хотим быть. Литература — это тоже вход в русское. Но, конечно, самый прямой вход — это через церковь. И здесь есть то, что привлекает и отталкивает. Но если мы пройдём к сути, то это самые магистральные ворота, к русскому со всей осмысленностью, тогда это превратится в зарево метафизического пожара, тогда мы превратимся в русских до неприличия в полном смысле. Потому что в церкви мы приближаемся ещё и к тому, что даже глубже, чем «русский» — к бытию, к Богу, и это правильный путь, но без русской православной церкви, а она имеет тут огромное, фундаментальное значение, я бы сказал такое же, как и «православная», и «церковь» — все три слова одинаково значимы. Мы не входим в эту реальность без всех трёх составляющих. А ещё я думаю, что это трудно и одновременно очень конкретно, этот путь каждый человек сам понимает, насколько он русский. Это не совместимо с обывательщиной, потому что это поиск в сторону русского.
Как, например, Моторола говорит: «Русских убивают, я пойду их защищать». Физически это его не трогает, денег он от этого не получает. Что его влечёт? Вот это русское. Не принято говорить об Игоре Стрелкове, и его политическая история довольно сложная, но его жест, когда он пошёл в Славянск —им двигало чисто русское. В защите Новороссии русское обнаружило само себя.
При попытке найти в этом что-то политическое появляются манипуляции, но импульс! Один пошёл, а другой нет, один встал на защиту, другой стал сомневаться. То есть на таких событиях, как война, особенно Священная война, которая идёт в Новороссии, русское обнажает себя, свою сущность.

После того, как Крым стал нашим, мы с Владимиром Ивановичем Добреньковым на заседании факультетского совета социологии в МГУ попросили: «Давайте сделаем круглый стол по Крыму. И о судьбе Украины». Ведь это естественно, все кричат «Крым наш», и мы в первых рядах, конечно. Мы звоним Садовничему, и он говорит: «Погодите, не надо, надо подождать, чем кончится». Так вот, было разделение: Садовничий вёл себя как обычный ректор, а мы вели себя как деканы и завкафедрой, но русские. Вот в чём отличие. Вот русский декан и русский завкафедрой принимают одно решение, которое в данном случае выносится за скобки. В реальности в Украине были филиалы МГУ, и тут трудно сказать, если бы в моём ведении находились эти филиалы, как поступил бы я.

Моторолу никто не звал, Стрелкова никто не отправлял. Это стихия русского начала. Важно, что никто из них не является профессиональным националистом. Это просто русские. Они обнаруживаются не просто в подвиге, ведь подвиг человек может сделать по личным соображениям, по идеологическим соображениям. А есть подвиг, который человек делает только по русским соображениям, ничего для него не имеет значения, кроме русского. Пусть определение русского будет в этой невыразимой достоверности, которую каждый из нас понимает, но когда мы пытаемся придать этому форму, то всё кажется неполным, неточным и даже неправильным.

Николай Рерих
Сергий-строитель.
III
Часть третья.
Другая школа
Р.Б.: Давайте про форму. Формальные конструкции всегда, конечно, принадлежат миру «Alltäglichkeit», и мы можем многое говорить, но, например, наша средняя школа делает всё, чтобы в итоге воспитать среднеглобализированного человека. Он не обязательно плохой, он обычный парень. Как маленький винтик в огромной глобализированной машине. Его возможно переделать, хотя в 18 лет человека, конечно, поздновато переделывать, и мы можем надеяться только на то, что у него будет семья, которая оттянет это влияние. А если нет? И в итоге получается, что один из фундаментальных наших инструментов — школа — заточен против нас, по сути.

А.Д.: В этом есть несколько аспектов. Во-первых, образовательная парадигма не является элементом «Alltäglichkeit», она кем-то формулируется, то есть это искусственный конструкт. Кто-то принимает решение, что преподавать, а что нет. И как преподавать, а как не надо. Когда образование перешло от церкви в ведение государства, тогда и появилось всеобщее обязательное образование. Для чего? Для того, чтобы готовить граждан по определённому стандарту. Кем был придуман этот стандарт?

Это выработали люди, которые верстали модерн, верстали современность, верстали политические системы, верстали конституции и брали это из Мира Идей. Это никогда не было само по себе. И вот образовательная парадигма готовила гражданина совершенно с определённым набором представлений. Поэтому люди, которые выходят из европейской школы или из нашей школы — это конструкты, если угодно, роботы, только материалы более биологические. Это штамповка. Школа в Новое время штампует людей, она им говорит, что существует материя, что из этой материи всё создано, включая звезды, что существуют космические корабли. И дальше она рассказывает историю мира, нарратив, который отражает уже принципы философии Нового времени, которые установили элитные философы, принимающие решения «быть или не быть», на очень серьёзном уровне, за пределами жизненного мира.
И вот в рамках этой интеллектуальной элиты выработана научная картина мира — раз, политические нормативы буржуазного общества, экономическая модель либеральной экономики и политическое устройство демократии — всё это вместе предопределили того, кого мы в школах воспитываем, то есть определили норматив той парадигмы, с которой мы имеем дело.
И если мы поднимаем руку и говорим, что мы современное общество, то мы должны этому учить. Что есть научная картина мира, а не креационистская, что единственной необходимой нормой являются рынок и демократия, права человека, мир вещей. То есть, по сути, чтобы быть современными, мы вынуждены определённые тезисы в школе говорить. Это непроизвольная штамповка.

Новый министр образования Ольга Васильева не может изменить это образование, потому что Васильева, во-первых, сама училась в этой парадигме, а во-вторых, она тоже отштампована кем-то. И, соответственно, она может изменить какие-то мелкие вещи, но технически они не могут быть принципиальны, потому что парадигма образовательная ковалась не ею. А кем? Вопрос такой: кто является автором создания этой парадигмы образовательной? Это совершенно специфическая группа мыслителей, которая предопределила структуру Нового времени. В ХХ-ом веке была проведена огромная революционная переработка этой модели в рамках коммунистической парадигмы. Развитие, прогресс — это моменты были внедрены в нашу советскую школу, за одним исключением: нормой считалась не либеральная рыночная экономика, а плановая. Но общего было очень-очень много.

Поэтому сейчас наша программа частично советская, а частично либеральная. Это не так противоречит друг другу. Между этими моделями есть платформа — это модель Нового времени, из которой исключены религия, сословное общество, иерархия — это всё по умолчанию считается наследием Тёмных времен, соответственно, детскими сказками. Религия допустима, демократия — единственно верная модель управления — вот это всё то, что определяет современного человека. И ничего принципиально нового в эту образовательную модель не вносится. В таком случае русскому, о котором мы говорим, в этой модели места нет.

Наших детей и наше общество готовят к тому, чтобы быть интегрированными в глобальное либеральное общество, построенное по западным образцам.

А русская образовательная парадигма — была бы так отлична от того, что мы знаем, что мы, наверное, даже не поняли бы, с чем мы имеем дело.

Р.Б.: Что это – русская образовательная парадигма, возможна ли она?

А.Д.: Она на самом деле и до революции не была в полной мере реализована. И до революции преподавание религии было пронизано западным влиянием. Это взгляд европейского профессора, который восхищается русской культурой, собирает русские легенды, почему нет. Но он будет искажен немецким характером, его германским началом. И при всём желании что-то у русских поднять — это всё носило имитационный характер. Ещё очень важно то, что эта парадигма не может быть интуитивной или на уровне предчувствия, она должна быть чётко сформулирована. Для этого должен быть субъектом. Должно быть оформление русского логоса. Русское начало в нас есть, об этом мы говорим, но субъект так и не сформировался. Эти попытки были, но они не перешли в последнюю стадию. И для того чтобы по-настоящему воспитывать русских людей, надо, чтобы этот субъект сложился. Но здесь замкнутый круг: не готовя русских людей в школах, мы не можем рассчитывать на то, что этот субъект сложится. Это герменевтический круг.

Думаю, нам нужно параллельно: политической элите, интеллектуальной, просто элите, в общем, тому слою, который принимает решения, тем, кто добрался до этого слоя, который принимает решения, вот эта элита должна сосредоточиться на поиске русского Логоса и действовать сразу в образовательном процессе.

Я только что вернулся из Белгорода. Разговаривал там с губернатором, вот где зона русского начала: свобода, ограничение всевластия коррупционной бюрократии, раздача земли бесплатно… Там формируется русское поле экспериментов Белгородское. Так вот, под впечатлением от этого я выскажу такой тезис: наша задача — успеть сформировать русский субъект до конца времён, задача такая, интересная. Я не знаю, когда у нас конец времён, но это дата конкретная, страшная и, возможно, конец времён и зависит от того, сумеем ли мы сформировать этот русский субъект, поскольку наша роль в конце истории тесно связана с нами. И проходит эта проблематика через русский народ.

Николай Рерих
Клад захороненный.
«Русская беседа» убеждена в том, что до конца времён нам удастся поговорить со всеми, кто интересен читателю. Оставайтесь с нами.
Читайте также
О проекте
«Русская беседа» выходила в Москве с 1856 по 1860 гг., но издание так и не смогло найти своего читателя. В 2016 году кажется, что электронный журнал с длинными беседами – нонсенс: каждый день СМИ публикуют по 500-600 новостей, и нужно быть быстрее всех. Соревноваться в скорости и актуальности с монстрами мы не собираемся.

Наш читатель – человек, который устал от того, что никто не говорит с ним о медленных и важных вещах – о Боге, Родине, судьбе человека, его прошлом, идеях и идеалах. В наших беседах мы не ищем ответов на новости, мы разговариваем о том, что будет живо и через сто, и через двести лет, как жив до сих пор давно закрытый журнал «Русская беседа».

И славянофилы с западниками никуда не делись, просто сменили чернила на клавиатуру и тачпад. Так что ничего еще не закончилось и многое так до сих пор и не прояснено.

Редактор проекта и автор интервью
Михаил Бударагин
© 2016 Русская беседа
Made on
Tilda