Владимир Мамонтов
Подруливайте!
Этот разговор лежал «в столе» так долго, что любое другое издание (из тех, что гонятся за трафиком, модой или сиюминутными трендами, давно бы отказалось от него. Но «Русская беседа» сделана так, чтобы к любому герою можно было вернуться, как будто зашёл в гости к старому другу. Вам всегда есть, чем поделиться, и каждое слово значит существенно больше, чем обычные слова. Владимир Константинович Мамонтов, журналист, редактор, один из лучших людей, с которыми автору интервью приходилось встречаться в жизни – специально для «Русской беседы».

Михаил Бударагин
Редактор проекта
и автор интервью
I
Часть первая.
Разрешите запретить
Русская беседа: Владимир Константинович, позвольте, начнём с главного. А там и до второстепенного доберёмся. Почему в Сети все ужасно злые, нервные, ругаются, воюют, страдают со страшной силой, а Вы – нет? Почитаешь Вас с Фейсбуке, а у Вас всё хорошо. Это как же так?

Владимир Мамонтов: У меня правда всё хорошо. Базово, в фундаменте. Жив. Дети, внуки, любовь, работа; выходят хорошие фильмы, я их смотрю, читаю книги, знакомлюсь с умными и обаятельными людьми. Интервью даю. Поди, плохо! Конечно, человек так устроен – он всё время воюет. Это в его природе, это нормально. За место под солнцем, за то, что моё суждение лучше суждения другого человека. Я не уверен, что это плохо. Если бы этого не было, все бы со всем соглашались – мир бы никуда не двигался. Это очень важно. Но почему борьба сейчас принимает такой истеричный, неблагородный характер? Просто раньше люди были заняты делами. То есть автомобилисты, грубо говоря, ремонтировали свои автомобили в гаражах.

Р.Б.: Молча.

В.М.: Не то чтобы молча, иногда высказывались вполне по-русски… Они были чем-то заняты. Они автомобили ремонтировали, они друг друга в дороге из ям вытаскивали, прикуривать давали, ездили по таёжным трассам, а там тяжело без взаимопонимания. Где-то и хочется сказать: «Скотина ты, напарник», но он тебя бросит ночью в тайге – и потом ты будешь Богу рассказывать на том свете, что напарник у тебя скотина. Вот поэтому ты кивал, соглашался, он думал про тебя то же самое, и вместе вы спасались. Не обязательно экстремальные ситуации, это может быть просто обычная жизнь. Мамочки ругались. Они и раньше бы ругались, но в семьях, по соседству, а не на форумах. Они терпеть не могли точно так же свою свекровь, которая диктует и говорит: «Нет, грудное вскармливание должно быть вот таким вот. Ты должна сейчас вот это есть и пить, а не вот это. И вообще, зачем ты купила эту банку с детским питанием? Ни в коем случае не надо покупать эту банку!» Хотелось бы послать к чёртовой матери свекровь надоевшую или тёщу. Но ведь она же остаётся с ребёнком. И, проклиная себя и тёщу, помалкивали, устанавливали своеобразную систему запретов.

Культура – это запрет. Когда люди заняты не тем, что они пишут в интернете, это означает, что они вступают друг с другом в гораздо более сложные отношения, гораздо более взаимоопределяющие. Но когда вы оказываетесь в интернете, в виртуальном пространстве, вы наконец-то чувствуете свободу: а вот я сейчас возьму и скажу! В этом есть чувство освобождения.

Ещё раз повторю: не факт, что это плохо. Потому что постоянное взаимоограничение на самом деле в нашем обществе принимает иногда ужасные совершенно формы. Если ты босс, то ты прав, например. Очень много где в реальной жизни существует перебор ограничений. А поскольку в интернете у меня с моим собеседником, моим врагом или моим товарищем (с кем угодно) чаще всего ничего не связывает, кроме букв на экране, я разрешаю себе всё, что угодно. Я много раз сталкивался с тем, что люди, очень сильно спорящие, либо не знают, как себя вести в реальной, нормальной жизни, потому что они внезапно себе говорят: «А что же делать теперь? Вот же он. И как мне быть теперь?», либо уходят от разговора, говорят: «Старик, да ладно тебе. Не парься. Это мы там поссорились, а вот в жизни я совсем другой».

Р.Б.: Хорошо. А сейчас Вы видите, что сужается или расширяется граница между жизнью и Сетью?

В.М.: Разрыв есть. И всё наше с вами счастье (или несчастье) – то, что значительно большая часть нашей жизни сейчас происходит в интернете.
Реальная жизнь сужается и сокращается, мы всё меньше делаем руками, значительную часть своей работы и жизни мы производим уже через те или иные средства коммуникации
Но вместе с тем, внезапно становится всё более ясно, что мы собираемся и там как-то себя отстроить, ограничить, окультурить. Давайте вспомним, что происходило с нашими совсем уж отвязавшимися согражданами, которые отвратительно отозвались о погибших пассажирах рухнувшего самолёта. Они, конечно, были подвергнуты осуждению. И там, где это осуждение строилось следующим образом: он мне больше не друг, я не хочу с ним общаться, я сам принимаю такое решение – мне это нравится, это хорошая история, потому что я склонен считать, что культура – ещё раз повторю – это система запретов, это очень важно.

Р.Б.: Там, в виртуальности, отстраиваемость…

В.М.: Да, в новой реальности тоже придётся много чего отстроить. Вот Вам пример. Мои «френды» – они внимательно изучают: а те, кто дурно говорит о мёртвых, есть у меня в друзьях? А, нет. Хорошо. Да? Плохо! И поэтому та часть сообщества, которой это всё не нравится вместе со мной, начинает формировать не ячейку общества, не семью, конечно, но договаривается о некоторых принципах. А принципы-то старые. О мёртвых либо хорошо, либо ничего и так далее. Просто внезапно древние принципы прибыли сюда, в виртуальную реальность и снова стали потихонечку завоевывать пространство. Оказалось, что абсолютная свобода – штука мнимая. «Мы можем реализовывать здесь все свои фантазии» – нет, не совсем так. Оказалось, и сюда проникает буржуазное сознание.

Р.Б.: То есть Вы за буржуазное сознание?

В.М.: Да, безусловно. Я просто не могу быть другим по целому ряду причин. Я так вырос, воспитан, я – абсолютный продукт советского строя, безусловно. Я родился, вырос, получил образование и основные профессиональные навыки в СССР. Я считаю идиотским от этого открещиваться, делать вид, что я был всегда против этого.

Борис Поленов
Московский трактир, 1916
II
Часть вторая.
Мы – буржуа
Р.Б.: Но Советский Союз ведь не был буржуазным.

В.М.: Был, конечно! Это странное моё утверждение, но я легко его Вам докажу.

Р.Б.: Докажите.

В.М.: Смотрите, что на самом деле произошло. Советский Союз был разный. Можно для начала простую вещь спрошу: Австрия – ужасное государство, коммунистическое?

Р.Б.: Австрия? Кажется, обычное государство, ничего плохого в нём нет.

В.М.: Но как, на Ваш взгляд, коммунизма нет там?

Р.Б.: Кажется, что нет и не было даже.

В.М.: Да, правильно. Но социализм там просто цветёт. Австрия и некоторые другие страны отчасти напоминают мне мечту о Советском Союзе, которая в самом Союзе существовала: вот как мы должны жить, вот какими мы должны быть и так далее. Благочестивые Марты с ткацкой фабрики. «Стою на полустаночке». Вот бы ещё на рынок прийти, а там «Кубанские казаки», обильно, сытно на позитиве - «Эх, Галина Ермолаевна!»
Знаете, официанты в австрийских ресторанах не очень вежливые. Не потому, что они плохо воспитаны, а, мол, «что перед тобой рассыпаться?
Он равный. Гражданин. Так было в Советском Союзе. Там, правда, было хуже – было ещё и хамство, ну ладно, замнём. У нас была попытка построить вроде бы социализм, но, если честно, мы этот социализм видели удивительно похожим на государственный народный капитализм, который сейчас благополучно существует в Европе и позволяет многим странам спокойно развиваться.

Вы спросили о том, почему я за буржуазное сознание. Если некоторые мои ограничения «буржуазные» – да. Даже дело не в том «буржуазные» они или нет. Это не противоречит тому, что со мной происходило всю предыдущую жизнь. Ну ладно, страшное дело – мы строили коммунизм. Во-первых, никто в это не верил. Во-вторых, мы строили коммунизм под идеологической крышей морального кодекса строителей коммунизма. А он чем-то отличается от христианского? Ничем. Он слово в слово оттуда и списан. Мы видели перед собой руководителей, которые несомненно живут лучше, чем мы. А разве это не вариант богатых людей, по тем или иным причинам добившихся успеха в жизни и которые живут почему-то лучше нас, тех, кто не добился? Иерархия была, было важно добиться успеха в жизни, но тогда это, мягко говоря, не всегда решалось через деньги. Сегодня – почти исключительно через деньги. Вот у тебя будет много денег – ты будешь всеми помыкать. Как в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих», где Шилов спасает странного персонажа Райкина, вытаскивает из воды, а тот у него спрашивает: «Зачем ты меня спас?» И он ему потому говорит: эх ты, что же ты за человек-то такой? Из-за бая страдаешь, а сам-то чего хочешь? Баем стать? Когда баем станешь – возьмёшь плётку и будешь своих рабов пороть. Он что-то мычит ему в ответ, а тот: «Будешь-будешь, куда ты денешься. Это, брат, марксизм. От него никуда не денешься».

Поэтому обличия, которые принимала эта история, – разные. Но правила были, и они были универсальными. И было удобно. И сейчас удобно. Мы с Вами разговариваем, кушаем салатик – мне гораздо удобнее знать, что мы с Вами разговариваем в определённых рамках. Вы не вскочите сейчас и не застрелите меня с криком: «Буржуазный старикан!» И я помер, всё. Разговор окончен, и Вы идёте гордо с дымящимся пистолетом. Официантки в изумлении глядят на всю эту сцену. Думаю, что так не произойдёт.

Р.Б.: Не произойдёт.

В.М.: А в интернете мы можем с Вами разыграть эту сцену, возможно, к нашему удовольствию. Возможно, там мы воплотим какие-то свои очень важные мечты, актёрские способности. Мы можем там вызвать на дуэль и застрелить друг друга, оторвать башку со звериным криком – и так далее. Почему нет? Но это можно в рамках сериала, спектакля, когда речь заходит о серьёзных вещах, лучше, если все мы – буржуа.

Борис Кустодиев
На террасе, 1906


III
Часть третья.
О еде
Р.Б.: Перейдём на другой уровень. Вернёмся на землю. Если в интернете мы поругались друг на друга, завтра другая новость вытеснит нынешнюю повестку, то твой пришедший вчера квиток по квартплате ничего не вытеснит. Сумма в этом квитке будет больше, чем месяц назад. А твоя зарплата – нет. Будут ли волнения? Возмущения?

В.М.: Нет. Сейчас есть медийные и всевозможные иные технологии, которыми можно это разогреть. Но я думаю, что все будет спокойно. Я Вам скажу страшную вещь. Вот Вы говорите квиточки. Старшее и среднее поколения никогда так хорошо не жили, как сейчас. Ни-ког-да. И теория о том, что сейчас мы живём плохо – просто следствие того, что несколько лет тому назад на высоких нефтяных ценах мы жили незаслуженно хорошо.

Р.Б.: А люди моего поколения…

В.М.: Так. Что делать с вами... Вас надо изолировать всех. Куда-то загнать вас всех в резервации…

Р.Б.: Приехали.

В.М.: Вам надо дать больше компьютерных игр, девайсов, гаджетов, каких-то занятий нелепых типа стартапов, чтобы вы там чем-то занимались и не лезли никуда. Я шучу, разумеется. Но в каждой шутке. Нет, проблема молодых – это кардинальная, безусловно, проблема. Тут Вы правы. Старшее поколение не раскачаешь. Вот это внутреннее ощущение, что мы вот сейчас сидим в ресторане, бегают симпатичные официантки, мы с Вами умничаем… Мы про это сейчас говорим, а у меня перед глазами стоит картина: владивостокский ресторан «Кристалл» 70-х годов. «По заказу гостей с солнечной Колымы…» Кто бы мне сказал, что вот это будет запросто всё. Плохой пример – ресторан, ерунда какая-то по сравнению с мировой революцией. Но кто бы мне тогда сказал, что вот просто так мы сядем и будем разговаривать в такого уровня заведении, где всё будет мило, вкусно, в принципе, не очень дорого по нашим с Вами меркам.

Бабушку, конечно, здесь всё ужаснёт. И счёт в первую очередь. Колоссальная проблема – это разрыв между самыми богатыми и бедными, это всё банальности я говорю, это и так понятно. Но это ключ, суть, фундамент. Можно раскачать, можно разжечь, можно устроить Болотную. Я шкурой чувствовал протестный градус, когда раскачали даже советских людей, а это была такая пластилиновая сталь против алюминиевых огурцов, это инертность абсолютная, спокойствие. Жили спокойно, нормально, главное – равенство: у тебя есть колбаса, а меня нет – плохо. Ему дали немножко колбасы – всё хорошо, пойдём отмечать Старый Новый год. Водка в магазинах была. Главное несчастье простого советского человека: была 4,62 – уже 4,80 (условно говоря) эта водка чёртова. Хлеб 19 копеек был – стал 20. Одна копейка – коробок спичек стоил. И так далее. Это тогда напрягало. И раскачали, и довели. Главное до нищеты не довести. Советский Союз рухнул, потому что…

Я знаю, почему он рухнул.
Я сам перестал любить и защищать Советский Союз в один день
Уже в Москве, я переехал, у меня были жена и ребёнок – вся моя семья, нужно было как-то их кормить. Не то, чтобы у меня денег не было: платили деньги, даже гонорары какие-то были. Я пришёл в магазин и обнаружил, что там нет ничего. Мы жили на Вешняках, заселились в последний комсомольский дом так называемый, мы были последним, кто получал ордера от ЦК ВЛКСМ. Заселились в него, и я пошёл в универсам – я не увидел ничего, можете себе представить? Огромный универсам тогда – это нечто вроде современного «Седьмого континента», в хорошие годы похуже, конечно, но нормально, теперь же в нём не было ничего. Я хотел купить утром молока и кефира ребёнку. Мы же советские люди: ребёнку утром обязательно нужно давать кефир. Конечно, папа мог обойтись и стаканом рассола, но ребёнку нужен кефир. А там не было ничего. И я понял: а зачем это всё мне надо? Так подумали многие. Сейчас кажется, что мы шли под грохот канонады, смерти смотрели в лицо. На деле что было самое важное, против чего весь народ восставал? Привилегии так называемые. Что такое привилегия?

Привилегия, дорогой мой, это мешок, в котором лежал кусок колбасы, килограмм гречки, консервы «Язь в томатном соусе» и что-то в этом духе. А уж дачки, на которых партократы жили, по сравнению с нынешними домами богатый людей – это просто ерунда. Если удастся удержать приемлемый материальный уровень, народ не раскачаешь. Это болотные с жиру бесятся, а простые ценят, что имеют. На наше счастье враги у нас довольно глупые, они нас всё время идеологически атакуют, рассказывая, какое у нас кругом безобразие, типа, мало многопартийности, надо ещё, что даёт нашим доблестным пропагандистам и нам с вами отчасти, не сильно поступаясь принципами и не сильно кривя душой, отвечать им: первое – «На себя посмотрите», второе – «Предложите что-нибудь кроме критики!», третье – «Вы не понимаете интересов большинства». Вот у нас сейчас почему такая успешная пропагандистская кампания? Почему мы так ловко противостоим всем пропагандистским усилиям Запада, почему дорогой и уважаемый мной Дмитрий Киселёв так ненавидим противником? Да ровно потому, что наша пропагандистская машина сейчас говорит много правды.

Р.Б.: Здравые вещи, да.

В.М.: Вот в чём дело, да.

Р.Б.: То есть, подводя итог вот этой части…

В.М.: Нашей беседы.

Р.Б.: Будет похуже, но не критично?

В.М.: Я думаю, да. Я вообще оптимист, Вы же сами вначале сказали: «У Вас слишком всё хорошо». Мне одна моя хорошая приятельница, настроенная скорее критично и желающая там, где надо или не надо, уесть правительство, президента, указать на недостатки везде, где только возможно, (и часто она права), она это мне рассказывает, а я сижу и с блаженным видом всё это слушаю. Мы знакомы сто лет. Она говорит: «Ну почему у тебя всё хорошо?» У меня были всякие коллизии в жизни, и потери. Сложилось такое впечатление, что у меня всегда всё хорошо. Видимо, это внутри заложено. Я ей всегда отвечаю, поскольку это шутейный разговор: это мне в советском роддоме выдали. Серебряную ложку с мишкой.

Возвращаясь к тому, что мы никогда так хорошо не жили, я должен сказать, что мы много плачем о том, что в обычной жизни, конечно, Советский Союз был не такой уж комфортный, много было бюрократизма, того, сего, но там частенько за счёт равенства плохости (всем было плохо, но равно), многое нивелировалось. Сейчас это не нивелируется. Помимо того, что нельзя допускать голода и нищеты, я бы на месте руководителей что-нибудь бы сделал с этим диким разрывом между богатыми и бедными. Налоги бы изменил. Наверное моё прекраснодушие опять заключается в этом, но надо сгладить тяжелый разрыв. Думаю, в этом будет задача вашего поколения.
Борис Кустодиев
После грозы, 1921 г.
IV
Часть четвёртая.
Сплав по реке
Р.Б.: У меня последний вопрос про Крым, о котором Вы много знаете. А вот Крым – они наши, ещё советские, или украинские люди? Вот какие они, по-вашему? Мы их включили в свою орбиту или нет ещё?

В.М.: А дело в том, что они никуда с орбиты не уходили. В Крым я ездил всё это украинское время. Я никогда не был в Крыму в советские годы, поэтому для меня было крайне интересно, что это за Крым такой. Я стал туда ездить как раз в украинское время. У них там всё время было ощущение (и украинцы всё для этого делали), что это – задворки Украины, а крымчане всегда с тоской говорили о том, что вот бы в Россию. Но это было на высоком личностном уровне – вот мы сидим, разговариваем, мы же русские. Никогда крымчане не были украинцами, вот в чём дело. Но только до поры, пока этот вопрос – кто ты, русский или украинец, так не вырисовывался, не возникал в конфликтном поле. Ну, русские и русские, украинцы и украинцы. Пока поляризация не происходила.

Ещё один важный момент. Всё время было ощущение, что здесь не вполне Украина. Во-первых, там был Севастополь, военная база, и там всегда на главном здании висел российский флаг. И севастопольцы всегда считали, что тут – Россия, и шли бы вы лесом, а крымчане за ними подтягивались. Там была всегда довольно сильная русская община. Она была политически очерчена, из неё вышел Сергей Аксёнов в конечном итоге и многие другие люди. Какое-то время Россия в лице некоторых чиновников и начальников морщилась, кривилась и говорила: «Это же маргиналы». Дружили-то с Януковичами всевозможными, как бы они ни назывались, решались вопросы через них, через крутых, через больших людей, не через русскую общину Крыма. Но когда жизнь взяла за жабры, оказалось, что именно эти люди с небезупречным прошлым подчас – это и есть та опора, а другой нет, а все остальные – болото, чепуха. И есть только военные, и есть крымчане. Я был во время референдума в Крыму. Да ладно вам! Какие там под дулом пистолета! Пошли они все голосовать, как миленькие сами. Стройными рядами! А потом Янукович там в последнее время обложил крымчан, в том числе и предпринимателей, такой данью, такими жуткими поборами, что, честно говоря, они с восторгом шли.

Р.Б.: Но они сейчас подтянулись к нам?

В.М.: По уровню чего?

Р.Б.: По уровню сознания. Я был в Крыму, и мне кажется, что они советские гораздо в большей степени, чем мы.

В.М.: Да. Но это-то решаемое. Жизнь будет становиться другой – и они будут становиться другими. Возможно, они более советские. У нас иногда странное понимание советского. У меня есть два таких примера. Я недавно это прочёл, до людей это постепенно доходит, а я всегда это знал.
Пол Маккартни, Джон Леннон, Джордж Харрисон и Ринго Старр родились и выросли без парового отопления. Туалет был на улице
Они впервые выехали заграницу только после того, как слава на них обрушилась, и они поехали на Гавайи. И Ринго Старр, когда увидел пальму, рыдал, потому что кроме овцы и берёзы он ничего не видел у себя в родной Англии. Он увидел пальму! Мама моя! То, что мы, по герметичности нашего прошлого, полагаем советским (и оно имеет, конечно, советский окрас) – вообще-то общемировая практика. Есть идеологические вещи, которые мы воспринимаем как советские, а Умберто Эко уже всё написал. Он в одном из своих романов рассказывает о человеке, который внезапно теряет память, а это – профессор, занимающийся историей, антиквариатом, интеллектуал. И он вдруг теряет память. Он едет к себе домой, в те места, где вырос, в свой старый дом, который он давно бросил. И он читает свои старые книжки, разглядывает открытки, слушает старые пластинки и не может понять, как из мальчика, который шагал под барабан с криком «Да здравствует Муссолини», вырос историк-интеллектуал его уровня. Он ведь про себя читает: историк, постмодернист и так далее. Так, подождите, а это мои детские книжки? «А как так могло быть?» – говорит он. Делите на десять, когда более молодое поколение говорит: это советское. Совок. Мерзкое словцо. Фильм Пазолини «Аккатоне» не смотрели?

Р.Б.: Нет.

В.М.: А вот посмотрите. Вы увидите, как ни странно, в этом фильме послевоенный Рим, Вы увидите такие отголоски послевоенных советских фильмов и наоборот. Вы увидите уровень жизни, быта, проблем. Но уж Италия никогда не была советской. Это мифы и легенды. Просто, кому-то выгодно считать, что уж там, в европах, было всё по-другому. Не всё.

Р.Б.: У Феллини тоже в фильмах…

В.М.: У Феллини тоже, да.

Р.Б.: Тогда итог. Мы всё время – и я грешил этим всегда – апеллируем к обществу как к чему-то разумному. Вы верите в то, что общество разумно? Верите в разумность общества?

В.М.: Это очень хороший вопрос на самом деле. Хороший вопрос, но у меня нет такого ясного ответа. Я всегда готов к тому, что в обществе будут люди, которые пьют «Боярышник», в обществе будут обязательно люди, которые будут ходить с безумными глазами и революцией за пазухой… Я не понимаю их, но я согласен, что, наверное, так надо. Жизнь так устроена. Вот раньше не было футбольных фанатов. На футбол ходили семьями, с папой, с мамой, с дядей. Боже избави – никто не сидел на разных трибунах. Кричали все «ура», восторгались или наоборот «долой» или «судью на мыло». Боюсь, что здесь дело совершенно не в разуме. Как-то само собой получается, что поскольку войны нет, то нужны рок-концерты, Олимпиады и ещё что-то, где люди реализовывали бы запас внутренней агрессии. Они бы бегали и прыгали, а те, кто не бегает и не прыгает, кричали бы… Знаете же, есть биофизическое наблюдение, когда вы сидите и реально болеете в том или ином виде спорта, у вас мышцы сокращаются. Вот этот прыгун прыгает, а вы в это время тоже прыгаете, совсем чуть-чуть. Вы не просто так сидите – вы реально тратите энергию. В очень маленькой степени, но это происходит. Это означает, что в человеке просыпается это желание, эта необходимость. Разумно ли это? Мы можем на это влиять. Понимаете, жизнь – это… Философии можно подпустить немножко?

Р.Б.: Можно. Давайте.

В.М.: У меня с моими друзьями единственный вид спорта – сплав по рекам. Поэтому для меня этот образ очень ясный. Жизнь – это река. Вот там она начинается, вверху, а вниз идёт. И она так течёт. Можно, конечно, всю жизнь переть вверх на моторке. Но вообще, если без экстремальной ситуации, то вы идёте вниз, но при этом у вас случаются завалы, пороги, тихие места, вы можете ловить рыбу, можете стоять, можете подруливать. И оттого, насколько вы точно в этой жизни подруливаете на реке, зависит очень многое. Подруливайте! От вашей компетенции, от вашего умения, кто у вас на руле, кто у вас на вёслах – всё зависит.
Что ж, будем подруливать по мере сил. Спасибо, Владимир Константинович.
Читайте также
О проекте
«Русская беседа» выходила в Москве с 1856 по 1860 гг., но издание так и не смогло найти своего читателя. В 2016 году кажется, что электронный журнал с длинными беседами – нонсенс: каждый день СМИ публикуют по 500-600 новостей, и нужно быть быстрее всех. Соревноваться в скорости и актуальности с монстрами мы не собираемся.

Наш читатель – человек, который устал от того, что никто не говорит с ним о медленных и важных вещах – о Боге, Родине, судьбе человека, его прошлом, идеях и идеалах. В наших беседах мы не ищем ответов на новости, мы разговариваем о том, что будет живо и через сто, и через двести лет, как жив до сих пор давно закрытый журнал «Русская беседа».

И славянофилы с западниками никуда не делись, просто сменили чернила на клавиатуру и тачпад. Так что ничего еще не закончилось и многое так до сих пор и не прояснено.

Редактор проекта и автор интервью
Михаил Бударагин
© 2016 Русская беседа
Made on
Tilda