Борис Межуев
Коллективный проект
спасения
Борис Межуев известен российскому читателю как публицист и редактор. Так уж сложилась судьба. Однако «Русская беседа» убеждена в том, что перед нами – философ, без кавычек и оговорок. Разговор, который вам предстоит прочесть – это то самое, что и называется «философия», которая всегда больше и неожиданней, чем о ней принято думать.

Михаил Бударагин
Редактор проекта
и автор интервью
I
Часть первая.
Не гадкие лебеди
Русская беседа: Борис, здравствуйте. Я начну с повести Аркадия и Бориса Стругацких «Гадкие лебеди», где есть важный конфликт. Это конфликт, который хорошо ощущает главный герой романа Банев – давление детей. Он понимает, что дети могут не просто восстать против него, а могут его перетереть в порошок, даже не очень отрефлексировав, не очень заметив. Однако сейчас мы видим, что никакого поколенческого давления нет. Вы его чувствуете?

Борис Межуев: Вы знаете, мне кажется, это не совсем совпадает с моим ощущением. Я не чувствую, конечно, бунта детей, но я чувствую напряжение в отношениях с новым поколением. Я чувствую напряжение в отношении с собственными, уже подросшими детьми. Не бунт, конечно. Я общаюсь со студентами, с людьми, которые родились примерно в середине 90-х. Я не могу сказать, что они бунтуют, но то, что это совершенно другие люди, с совершенно другими ценностными параметрами, ценностными характеристиками, что это абсолютно другая история, другой жизненный мир, другой бэкграунд, другая судьба – безусловно. Я впервые начал ощущать, что новое поколение существует и оно ценностно уже другое, чем наше.

С теми, кто родился в 80-х, мы в общем похожи, несмотря на то, что они не пережили того, что пережили мы – перестройка, эпоха надежд. Они не пережили 90-е – для кого-то это был расцвет, для кого-то катастрофа. 1991 год – мы, поколение эпохи перестройки, тогда раскололись. Для одной части нашего поколения 1991 год – это было просто откровение времени, новые жизненные проекты, резкая возможность материального обогащения за счёт тех или иных предприятий и так далее, связей с теми или иными коммерческими структурами. И были люди, к которым я себя и отношу, для которых происходящее было страшной трагедией. Сломана судьба.

Но и политически была проблема, потому что я не мог простить режиму, который был в 90-е годы, соучастия в уничтожении страны, соучастия в гибели осмысленного мира, который стал улучшаться в эпоху перестройки. Он стал действительно улучшаться. Он освободился от цензуры, от бюрократического давления, от запрета на свободу слова. В какой-то момент показалось, что может уйти всё плохое, а остаться всё хорошее. Но ушло и плохое, и хорошее в одно и то же время. Так вот в этом была наша судьба. Мы раскололись, но тем не менее все осознавали, что происходим из этой эпохи, из эпохи перестройки, из эпохи 90-х годов. И даже с теми людьми, родившимися в 80-е годы, с которыми мне доводилось работать вместе, общаться – мы понимали друг друга. Кто-то разделял претензии к времени, кто-то не разделял, но все понимали, о чём мы говорим. Сейчас, когда я общаюсь с студентами, которые родились в 90-е годы, я чувствую, что уже я их не понимаю и они меня не понимают.

Я в своё время назвал наше поколение политическим. Мы открыли для себя ценность политического, каковой для нас не было в эпоху советского времени и перестройки. Вот именно поэтому для меня были важны Стругацкие. Стругацкие задали матрицу политического в ситуации, когда политического не существовало в жизненном мире. Мы пережили чувство зависимости – и личностной, и зависимости своей страны от чужой страны. Россия же никогда такого не испытывала со времён, может, татаро-монгольского ига. Она не чувствовала, что она настолько зависима от решений другой страны, от другой цивилизации, которая оказалась более совершенной, более технологически мощной, более экономически развитой, более умной во всех отношениях, чем наша. И как раз одна из главных тем Стругацких – как переживать зависимость от более совершенной цивилизации.

Р.Б.: Но этой внутренний трагедии…

Б.М.: Для этого нового поколения нет. Матрица политического – её просто не существует. Я им начинаю что-то говорить, а они только иногда ловят, что это что-то соответствует пропаганде, и они это понимают «ну, это, значит, хорошо». Ну как нам в советское время разговоры о марксизме. Это примерно отсюда же.

Р.Б.: Цитаты из Ленина.

Б.М.: Да, цитаты из Ленина. И цитаты из Путина. Совершенно верно. И у них что-то другое.

Р.Б.: А вот что? Я тоже не могу этого понять. Там что?

Б.М.: Я не знаю, мне трудно сказать. Это будет виртуальное поколение. Поэтому, кстати говоря, у них нет особой политической активности, поэтому бунта нет – чтобы бунтовать, надо реально чувствовать угнетение. Тут, скорее, не угнетение. Тут реальность вызывает скуку. Реальность вызывает ощущение какой-то пустоты. Весь предел реализации идёт в виртуальную сферу, в сферу сетевого общения. И я думаю, люди ищут там для себя каких-то ответов на вопросы о смысле жизни. Что они там находят – они нам не расскажут. Но что-то они там находят. Как назвал это мой бывший студент, а ныне – известный культуролог Александр Павлов, «постыдные удовольствия».

Другое дело, что мне сложно угнаться за их вниманием и знанием этих аспектов виртуального мира. Но я думаю, ничего другого, по большому счёту, их не привлекает. Это действительно первое поколение, открывшее для себя виртуальный мир как более интересный, чем реальный, в том именно смысле, что реальный неинтересный, что все заботы, связанные с вопросами социальной реальности, вопросы политические, воспринимаются как что-то внешнее и совершенно малозначимое. Стругацкие эту реальность также предсказали в «Хищных вещах века». Там, правда, речь идёт о наркотиках, но в данном случае это не имеет большого значения. Не нужно подвергать свой мозг химическому воздействию каких-то вредных препаратов для того, чтобы пробраться в пространство неизведанное. Человек же там себя ищет – в виртуальном мире. Его же ничто другое не интересует, кроме себя. И он себя там часто находит. А те люди, которые находят себя рано в юности в этом виртуальном мире, не понимают, зачем им оттуда выбираться, как он соотнесён с миром подлинным. Я думаю, для этих людей будет своего рода, опять же, выражаясь языком Стругацких, Большое откровение в ближайшем будущем. Они поймут, как этот виртуальный мир соотнесён с реальностью. Я не думаю, что это надолго. То есть виртуальность и реальность в какой-то момент где-то сойдутся. Но пока они этого не видят.

Р.Б.: Вернёмся к Стругацким. Есть действительно очень важная история про прогрессоров. И конечно, когда ты прогрессор, тебя могут занимать самые разные вещи – технологические, этические, может быть, даже эстетические. Однако проблема начинается в том, когда прогрессор появляется над тобой, то есть когда ты становишься объектом прогресса. Готовы ли мы к тому, что в целом над нами (теперь уже без разделения на Запад и Восток) появится какой-нибудь прогрессор? Искусственный интеллект, скажем, который не станет делить нас на белых и черных, богатых и бедных?

Б.М.: Я не очень чувствую проблему искусственного интеллекта в этом смысле, потому что искусственный интеллект – это ведь только интеллект, у него нет воли. Вопрос заключается в соединении интеллекта и воли. Интеллект – вещь чисто служебная, она позволяет делать более быстрые выводы, расчёты, легче осуществлять определённые когнитивные операции, но человек не боится зависимости от интеллекта, потому что искусственный интеллект везде нами правит. Вот компьютер. Мы понимаем, что компьютер умнее нас, потому что мы не очень понимаем принцип его устройства. Мы окружены искусственным интеллектом. Проблема заключается в том, может ли возникнуть искусственная воля, может ли быть воля, которая нами правит, которая захочет от нас чего-то. Главный страх – это страх оказаться зависимым от чужой воли. Это то, что гнетёт героя повести «Волны гасят ветер» Тойво Глумова, такого парадигмального национал-консерватора, его логика как бы деконструируется в контексте повести. Он понимает, что Странники выше его, понимает, что, скорее всего, сверхинтеллект, который правит вселенной, могущественен, но тем не менее он сопротивляется этому могуществу, потому что полагает, что всякая неподконтрольная сознанию зависимость от чужой воли (пускай и благой) не соответствует жизненному призванию человека.

На самом деле Стругацкие, очевидно, критичны к Тойво Глумову. Ясно, что под воздействием некоторых аргументов – и я в цикле статей раскрыл, собственно говоря, каких – он сам становится люденом.
Когда я прочитал «Волны гасят ветер» в 90-е годы, я переживал Тойво Глумова как себя. Было ощущение, что это такой Сергей Глазьев Мира Полдня
Я понимаю, что Соединённые штаты, наверное, в тысячу раз превосходят нас, умнее – всё равно я буду на службе своей собственной страны, на её защите, на защите человечества от всякого возможного постчеловечества. Мы это сейчас чувствуем – проблему столкновения национального и глобального, она становится очень значительной, проблема компетентности становится важной, проблема элитного воспитания вновь приобретает какое-то значение перед вызовом популизма. Но с другой стороны, перед человеком встает экзистенциальный вопрос, который и порождает политическое поколение: можно ли отказаться от борьбы с зависимостью, отказаться от высшей воли? Можно ли принять веление высшей воли и цивилизации просто как норму? Если бы человечество пошло по пути принятия зависимости, отказалось бы от свободы, может быть, это был бы более спокойный и благополучный мир? Не было бы деколонизации, например. Процесса деколонизации просто не возникло бы. Да, африканские народы по-прежнему находились бы в полной политической зависимости от европейских держав.

Р.Б.: Но в Китае в 50-х было уже много чего. То есть Китай просто раньше попал в процесс.

Б.М.: Да. Ведь что сменило колонизацию? После деколонизации тут же началась глобализация. Это любопытный момент, его мало кто отмечает. То есть первая глобализация в виде прямой политической зависимости стран более отсталых в своём развитии от стран более продвинутых уходит, Африка обретает свою долгожданную независимость, это ведь только 50-60-е годы. Португалия последняя, как известно, – в 70-е годы – освободила свои колонии после падения диктатуры Салазара. И тут же возникает Трёхсторонняя комиссия, буквально чуть ли ни в том же 1973 году. Это не случайно.

Модерн достигает своего пика (то есть предела цивилизации, основанной на идее политической свободы), и сразу же возникает первый прообраз теневого мирового правительства, не зависящего ни от никаких выборов. Трёхстороннюю комиссию никто не избирал. То есть финансисты, люди экономической элиты, создали структуру по управлению человечеством. И тут же Хантингтон, Мишель Крозье и японец Ватануки пишут доклад о том, что демократии слишком много, надо избавиться от её переизбытка, ведь неуправляемая демократия ведёт к хаосу. Нужно, говорят они, создать экспертократическое, проамериканское правление над как будто бы освободившимся от колониальной зависимости человечеством.

И все это продолжается до сих пор. Проблема вот в чём: может ли человек быть настолько взрослым, чтобы отказаться от правления разного рода «умных старцев»? Идея, меня когда-то потрясшая у Джона Стюарта Милля – человек взрослый не будет никогда терпеть, чтобы кто-то определял его благо, зависимость от чужой воли для него оказывается абсолютно невозможной, потому что если ты взрослый человек, ты не можешь допустить, чтобы кто-то для тебя определял, что является для тебя главным, а что не главным, что благотворным, а что вредным.

Р.Б.: А теперь мы живём в мире 30-летних детей, которые шнурки себе завязать не могут и живут в Сети, да…

Б.М.: Что такое уход в виртуальный мир? Люди спокойно воспринимают тот факт, что их могут соблазнить, скажем, проголосовать за кого-то. «Ну, хорошо, кто меня лучше соблазнит, за того я пойду и проголосую». Теоретически можно ведь сказать: «Слушайте, прекращайте. Я рационально мыслящий человек. Я прекрасно понимаю ваши разводки. Я понимаю, что ваши разводки меня не устраивают. Я сам хочу понимать, кто есть кто. Я понимаю, что такой-то политик меня обманывает, говорит, что построит детский сад рядом с домом, а он не построит. Он не исполнит своё предвыборное обещание. И я отвечаю за то, что я делаю. Я знаю, что сторонник каких-то определённых ценностей, и я смотрю, кто этим ценностям соответствует».

Но люди, о которых Вы говорите, принадлежат к новому поколению, я бы сказал, магическому. Что такое магия? Это когда человек отказывается быть познающим субъектом, он готов к тому, что на него можно воздействовать, он изменится и получит нужный ему результат. Колдун войдёт в транс, изменится его психологическое состояние – и он что-то изменит. Он сам не понимает, что он делает. Он является не столько субъектом своей деятельности, сколько медиумом каких-то сил, которые действуют через него. Вот точно так же «магическое поколение» совершенно спокойно воспринимает то, что кто-то через него что-то достигает. Герберт Маркузе почувствовал в «Одномерном человеке» эту опасность. Люди воспринимают только один слой реальности – ту реальность, которая им дана. Они не воспринимают, что за этой реальностью есть какие-то определённые скрытые мотивы. И не потому, что они не любят конспирологию. Просто у них нет опыта различия между привлекательностью товара и его полезностью, его нужностью. Привлекательная ценность – она и есть верная. То есть истина и есть привлекательность. Истина и есть то, что красиво выглядит и хорошо продаётся. И люди не понимают, зачем нужно развивать в себе критическое чувство по отношению к действительности. И действительно, а зачем?

Р.Б.: А зачем? Цена, которую ты платишь за свободу – она довольно высока.

Б.М.: Это хорошо выражено в первой «Матрице», где, как Вы помните, человеку предлагается либо отвратительная реальность, но тем не менее реальность, либо приятная во всех отношениях иллюзорная действительность. И герой, который выбирает иллюзорную действительность – имеет право. А зачем реальность? Зачем надо любить эту истину, как Славой Жижек называл её, эту «пустыню реального»? То есть он процитировал «Матрицу». «Добро пожаловать в пустыню реального», – говорит Морфиус. Модная философия со времен Фуко говорит о том, что воля к истине – пережиток прошлого.

Р.Б.: То же самое говорит Фукуяма.

Б.М.: Нет, Фукуяма гегельянец всё-таки. Если Вы про «Конец истории», то он имеет в виду другое, он говорит о том, что наступил конец политической реальности.

Р.Б.: А она ведь не кончилась.

Б.М.: Она не кончилась. И он здесь не прав. И, честно говоря, он и сам уже знает, что он не прав. Он хотел сказать, что история закончится, когда не будет зависимости человека от человека, а подобное достигается лишь в либерально-демократическом государстве. Но проблема заключается в том, что он никак не учёл влияние одного государства на другое. Конец истории достижим только в мировом государстве. А Фукуяма соединил идеи Лео Штрауса и Александра Кожева. У Лео Штрауса он взял идею неприятия мирового государства, то есть что мировое государство – это действительно конец истории, только в негативном смысле этого слова. А у Александра Кожева он взял торжество либеральной демократии как конец истории. И, соединив это, создал такой эклектический бульон, где попытался доказать, что мир, каким он имеет место быть в 1991 году (он писал статью в 1989 году, а книга вышла в 1992 году) – это и есть мир конца истории. Но возникает вопрос о влиянии Соединённых штатов на остальные части света. Да, тут уже нет диалектики господина и раба по Гегелю. Но тем не менее есть диалектика Странников и КОМКОНА-2. Никуда не ушло противостояние сверхцивилизации и людей, пытающихся в той или иной степени отстоять свободу, свободу выбора, свободу воли от воли якобы более просвещённого человечества.

Р.Б.: Когда мы говорим, что вот ты, человек, будешь свободен, человек отвечает тебе, что даже если я не знаю, то я предполагаю, что я заплачу за эту свободу такую цену, что не очень-то и хотелось.

Б.М.: Да.

Р.Б.: Спасибо, не надо. И когда мы предлагаем в каком-то виде человеку свободу, мы всегда совершаем, не рассказывая о цене, обман.

Николай Рерих
Град обреченный, 1914

II
Часть вторая.
Отягощённые добром
Б.М.: Нет, я не думаю, что обман. Мне сейчас просто не хочется произносить высокие слова…

Р.Б.: Произносите, произносите…

Б.М.: … о достоинстве и так далее. Для меня это в какой-то степени перевёрнутая страница, политическое поколение, которое действительно ощутило, что политическая свобода – это сверхценность, ей нельзя поступиться. Я помню настроение умов 1989 года, когда люди действительно были готовы распрощаться с империей. Действительно готовы. Зачем эта империя? Ребята, мне хотелось тогда крикнуть, вы понимаете, что вы тут же окажетесь в зависимости от другой империи? Только если эта империя ваша, хотя бы потенциально вы даже можете на неё как-то оказать влияние…

Р.Б.: Философ Константин Крылов поспорил бы с Вами, что она ваша.

Б.М.: Мы бы с ним обсудили эту тему. Но другая – она просто чужая. И вы из огня да в полымя. У людей этого просто не было, у них было отбито это ощущение. У меня – благодаря Стругацким – не было. Уже в 70-80-е годы они ставили проблемы зависимости от людей будущего. Собственно, мокрецы из «Гадких лебедей» – это люди будущего.

Р.Б.: Чего им надо – никому не ясно.

Б.М.: Не ясно, хотя ясно. Это можно догадаться.

Р.Б.: А что им надо?

Б.М.: Это не моя гипотеза, это признание Бориса Натановича: они меняют реальность, им надо спасти будущее от болезни. У Стругацких есть определённая историософия, очень внятная. Идёт она, по всей видимости, из мистических источников. Точно совершенно, что ими был прочитан Успенский, и, наверное, его учитель – Гурджиев. Кто из братьев был связан с антропософией, я не знаю, но то, что влияние это имело место, никогда не признаваемое – это достаточно очевидно. Оно заключается в том, что человечество идёт обратно к животному миру, как бы деволюционирует. Люди в конечном итоге станут животными – это антропософская идея, идея обратной эволюции. И если мы проанализируем тайный код Стругацких, а я его немного изучил, то это становится понятным: люди постепенно движутся в сторону вырождения в животный мир. Для Стругацких было совершенно очевидно, что мейнстрим этого пути – это Запад, западный капитализм, реабилитация чувственного, виртуальных удовольствий. Следующий шаг на пути нашего сегодняшнего мира – это матриархат. Это довольно понятно по «Улитке на склоне», во всех текстах Стругацких, которые не входят в «Мир Полудня», потому что повесть «Гадкие лебеди», которая вообще-то часть романа «Хромая судьба», не входит в «Мир Полудня», но тем не менее можно обнаружить интертекстуальную связь «Улитки на склоне» и «Гадких лебедей».

Р.Б.: И «Улитка».

Б.М.: «Улитка» сложнее, потому что она есть измененный вариант произведения о Горбовском. Потом ранняя редакция «Улитки» с Горбовским вышла в свет под названием «Беспокойство». Но, тем не менее, Вы совершенно правы, всё равно это один комплекс текстов. Они связаны определённым интертекстом. Чего хотят мокрецы? Мокрецы – это люди из будущего, больные люди из матриархатного мира, они мутирую реальность, чтобы изменить направление истории, как «техники» у Айзека Азимова из «Конца вечности». Если помните, там специальные люди приезжают из этой надвременной Вечности и пытаются что-то там исправить. Мокрецы оказываются здесь, они воспитывают детей и делают так, чтобы дети двигались не тем путём, который ведёт к вырождению, а к какому-то иному будущему
Как только это происходит, как только они создают первое поколение «обновленных людей» – они сами исчезают, погибают, потому что будущее уже меняется, в этом будущем им самим не будет места. Они жертвуют собой ради человечества
Но затем, в конце жизни Стругацкие всё-таки приходят к мысли о том, что это невозможно, что есть один путь, ничего нельзя сделать, человечество не спасти. Эта мысль очень ясно выражена в поздних произведениях.

Р.Б.: «Отягощённые злом».

Б.М.: Да, я тоже хотел это сказать. «Отягощённые злом» – там доминирует именно эта идея. Человечество не спасти. Ничего ты не сделаешь, хоть кого воспитай, хоть что придумай. Можно спасти только индивидов, вот тогда появляются людены, можно спасти только отдельных людей, которые могут как-то за счёт чего-то (трудно понять, метафорой чего является образ люденов, существуют разные мнения). Видно, что Борис Натанович в конце жизни очень заинтересовался вопросами евгеники, свидетельством чего является роман «Бессильные мира сего». Он говорил о том, что евгеника – будущее человечества, то есть вопрос вмешательства в генный код и усовершенствование генного кода, усовершенствование генома человека – он явно видел в этом потенциал для изменения человека и спасения человечества.

Стругацкие, конечно, мистики по большому счёту, мистики оккультного толка. Их сопротивление, их декларативный атеизм меня всегда удивлял, потому что мистический компонент очень уж заметен. Другое дело, что это не христианская, конечно, мистика.

Р.Б.: А, скажем, «Град обречённый».

Б.М.: Да, и другие произведения. Там какая-то не христианская, но тем не менее очень заметная примесь оккультизма. Вообще, в принципе, по фантастике оккультизм буквально разлит. Можно вспомнить Артура Кларка, в меньшей степени Айзека Азимова – везде оккультный компонент в фантастике очень заметен. Фантастика рождается из оккультизма отчасти.

Р.Б.: А Иван Ефремов?

Б.М.: Иван Ефремов – безусловно, конечно. Только это другой оккультизм, с индийскими теософическими размышлениями. Не случайна тема Индии, Греции, как двух важных направлений развития. И «Стрела Аримана» – термин, явно почерпнутый у Штейнера. Фантастика – вообще жанр, который не отделим от оккультизма. И это попытка популяризации не только науки и не столько науки, сколько оккультного взгляда на науку. И в этом смысле, конечно, мы имеем дело во многом с оккультной реальностью в фантастических произведениях. Другое дело, что эта оккультная реальность – она, в том числе и с христианской точки зрения, не всегда ложная. Она может быть лживая с точки зрения того, что это некоторое представление о «тайне беззакония», то есть представление о падшем мире, но судьба этого падшего мира нам во много становится понятной. И Стругацкие очень ясно дают понять, куда всё идёт, они блестящие реалисты, предсказали почти всё, что мы видим сегодня. Представление о судьбе и истории у них очень адекватное.
Никола Пуссен
Моисей, иссекающий воду из скалы, 1649

III
Часть третья.
Общая этика
Р.Б.: Я пытаюсь продолжить Вашу мысль и докрутить её до некоторого, кажущегося мне логичным, итога. Или мы гибнем вместе с мейнстримом, который борется с мизогинами за матриархах, за колченогих негров-лесбиянок и вот это вот всё, или мы становимся сектантами по сути.

Б.М.: Весь вопрос заключается в том, возможен ли коллективный проект спасения. Бытие России, конечно, заключается именно в этом – возможен ли коллективный проект спасения. Можно ли спасти и себя, и свой народ, своих родственников. Судя по тому, что произошло на выборах в Соединённых штатах, все только начинается. Трамп победил, но сопротивление будущему рождает сопротивление будущего. Если бы президентом стала Клинтон, все бы понимали, что вот этот деволюционный путь неизбежен. А теперь тысячи протестантов, и нас ждут четыре года непрерывных протестов – идеологических, философских, интеллектуальных, будет мобилизован весь интеллектуальный класс, вся молодёжь, вот она, наконец, проснётся. Рано или поздно она выйдет из виртуального пространства и ей будет суждено пережить Большое откровение.

Р.Б.: Когда им Трамп запретит смузи пить. В широком смысле.

Б.М.: Нет, ничего не запретит даже. Что Никсон запрещал? Лёгкие наркотики? Чем же там страшен был Никсон? Я, когда был в Америке, всем знакомым интеллигентам задавал вопрос: чего вы так ненавидели Никсона? Объясните. Он прекратил войну во Вьетнаме, создал первый раз комитет по защите окружающей среды, начал разрядку с Советским Союзом и улучшил отношения с Китаем. Чем он вас так раздражал? Никто ничего внятного не может сказать. Плохой был человек.

Я думаю, против Трампа всё будет мобилизовано в полной степени. Стругацкие дали очень реалистическое описание, как в человеке будет усиленно вырабатываться ген, приближающий нас к новому миру, где не будет отцов и матерей, где люди будут жить какими-то иными формами существования, не семейными, не той семьёй, к которой он принадлежит. Если люди будут жить однополыми парами, а бисексуалы будут, по всей видимости, жить с двумя партнерами, реализовывая оба желания, то вопрос о моногамных семьях уйдёт очень быстро. Сейчас уже практически открыто обсуждается вопрос – почему бы не разрешить полигамную форму существования. Понятно, куда это приведёт человечество через несколько десятков лет.

Какое-то количество людей, интеллектуалов будет говорить, что они способны остаться вне этого процесса за счёт своих интеллектуальных, духовных и других качеств. Вопрос заключается в том, могут ли быть осуществлены какие-то коллективные формы солидарности, которые избавят человечество от движения в ту сторону, и чем они могут быть вызваны, чем они могут быть мотивированы, чтобы это не был чистый консерватизм в охранительном смысле слова. Эрос ведь там тоже же должен быть. Книга Бориса Вышеславцева так и называется «Этика преображенного Эроса». Возможен ли Эрос, нацеленный на что-то другое? На познание, на созерцание религиозных истин и т.д. Эрос, устремленный к свету, а не к тьме. Это очень сложно сделать, потому что магическое миропонимание, магическое сознание – захватывает всё, и Церковь, и в церковное сознание оно проникает. Оно захватывает и религиозные круги, и научные и т.д.

Эта новая духовность, магическая. Очевидным образом мы её видим в традиционализме, например. Если мы отказываемся от собственной субъектности критического отношения к высшей силе, то понятно – этот отказ от свободы, от «Я», от своей субъективности прекрасно вписываются в новый магический мир, в новое магическое сознание.

Р.Б.: То есть только индивидуально? Только усилием воли можешь себя противопоставить?

Б.М.: Боюсь, что нет. Критика, основанная на индивидуальном неприятии, уже давно дискредитирована в западной этике, начиная с Ницше. Ты не можешь бросать этический вызов миру, исходя из индивидуальной этики неприятия несправедливости, поскольку индивидуальный вызов по отношению к миру, который тебе не нравится, будет основан не на морали, не на том, что ты выше этого мира в силу наличия у тебя соответствующих прекрасных качеств, не на том, что ты этически более совершенен, а на том, что ты просто мстишь победившим тебя людям, исходя из того, что ты в этом мире находишься в более низком положении.
Мораль – просто инструмент твоей мести. И если мыслить индивидуалистически, и в самом деле, что есть мораль как не особо изысканный инструмент мести слабых против сильных
Вся проблема в том, что если ты исходишь из чисто индивидуальной этики, ты несвободен от обвинения в рессентименте. Условно говоря, надо было быть декабристом, чтобы с полным моральным основанием бороться за освобождение крепостных крестьян. Надо быть миллиардером Трампом, чтобы с полным этическим основанием бороться за работяг «ржавого пояса». Если ты говоришь: я сам хочу быть свободным, допустим, я хочу освободиться от зависимости, то ты попадаешь в эту уловку рессентимента. Ты можешь защитить свои этические ценности не тогда, когда ты борешься за свою собственную свободу, а когда ты борешься за свободу другого – вот что я хочу сказать. Потому что в ином случае, если ты борешься за свою собственную независимость и свободу, то ты этически уязвим от обвинения в том, что на самом деле ты просто обижен, тобой влечёт какое-то чувство злобы и т.д. Ну что тебе не нравится? Не нравится – не живи. Живи где-нибудь в другом месте. Не нравится телевизор – не смотри. Если ты такой моральный, терпи и не надейся на то, что «кто свыше, горе твое услышит…»

То есть должна быть какая-то этика коллективного спасения – вот, что я хочу сказать. Для того чтобы выйти из ницшеанского парадокса, когда этика вытекает из неэтических мотивов, – для этого должен быть некоторый Другой в этике, которого ты хочешь спасти, без спасения которого ты сам не хочешь чувствовать себя спасенным. Тогда появляется общество, значит, появляется некоторое служение, цивилизация.

Поэтому подлинная этика возможна только за счёт коллективного выхода. Вот в этом заключена некая великая правда русской философии, я считаю. Протестантизм индивидуалистический почему оказался перед «дивным новым миром»? Ницше разрушил протестантизм этически. Индивидуализм не выдерживает напора, мощного антихристианского наката. Если ты страдаешь, то и страдай, почему ты осуждаешь реальность? Плоха фигура осуждения действительности, фигура осуждения реальности, в которой всем хорошо, между прочим, и рабам, и господам, все там прекрасно получают удовольствие, а ты тут, понимаешь, лезешь к ним и пытаешься всех учить жить. «А нам и так хорошо, пошёл вон отсюда».

Я думаю, что не индивидуальный путь, а путь цивилизационной солидарности может быть достаточно устойчивым логическим выходом из магической реальности. Что не означает, конечно, что не нужно думать об индивидуализме и т.д. Но правда русской философии, правда соборности, коллективного спасения, общего дела – всё это мне не чуждо. И мне кажется, это имеет глубокий смысл, и русские философы, и славянофилы – они в самом начале понимали, что действительно чисто индивидуалистическая этика и индивидуалистический путь не приведут к спасению.

Р.Б.: К сожалению, получается так, что мир полигамии, мир виртуальности – он ведь что говорит на самом деле? Он говорит о том, что индивидуального нет. Что всё коллективное. Мы читаем коллективные книжки, мы смотрим коллективный телевизор, мы говорим коллективные цитаты, коллективные мысли. Что мы сконструируем тебе мировоззрение, этику, мысль, образ жизни и образ мысли, и ты не будешь отличаться ничем. Этот мир, с которым мы так боремся сейчас, он очень коллективный изнутри.

Б.М.: То, что Вы говорите – это уже вторичная реконструкция. Изначально адепты этой реальности говорили обратное: что всё разнообразно, каждому своё, каждый найдёт себе что-то по выбору, нет нарративов, всё предельно индивидуально, как раз нет ничего коллективного. Это было основным посылом. То, что Вы говорите, означает, что возникает понимание того, что на самом деле это иллюзия. На самом деле есть некие общие структуры, общая матрица удовольствия, которая всё это многообразие индивидуальных потребностей всё-таки приводит в какое-то структурное единство. Человек внутри своего бессознательного не настолько индивидуален…

Р.Б.: Извините, я Вас перебью, чтобы заострить свою мысль. Когда современному человеку говорят «живи как хочешь» – это означает в первую очередь, что сначала мы научим тебя, чего ты хочешь, а потом разрешим тебе жить так, как ты хочешь. Мы тебя сначала научаем тому, чего ты хочешь, а потом разрешаем тебе жить так, как ты хочешь.

Б.М.: Понимаю. Вы опять сейчас исходите из политической логики. Вы исходите из того, что есть некий императив свободы. Что такое политическое? Это некое утверждение свободы от чужой власти. Уберите это просто, чтобы понять магическое сознание, Вы должны, мне кажется, убрать это политическое в себе для этого понимания. Но да – навязывают. Ну и что? Мне нравится, что мне навязывают. Я же не чувствую неприятие того, что мне навязывают. Помните рассказ «Марио и фокусник» Томаса Манна? Парадигмальный очень рассказ для его творчества. И нормально – человек через меня что-то делает, я отдаюсь ему, извините за такой термин. Я отдаюсь этому виртуальному миру. Я понимаю, что мне через это что-то навяжут, но я же не сопротивляюсь. Единственное – я калькулирую удовольствие, задаюсь вопросом, испытываю при этом удовольствие или я не испытываю. Я могу выбирать, условно говоря, духов, которые будут через меня действовать. Я могу выбирать: я могу на один сайт зайти, а могу на другой, могу войти в одну секту, могу в другую…

Духовность, религия свелась к такой духовной терапии. Могу зайти в одну секту, а могу зайти в другую, но я прекрасно понимаю, что каждая из этих сил мне что-то навязывает, и я никогда не пойму, что конкретно. Я не обладаю собой. Смерть автора, смерть субъекта. Я не обладаю собой, у меня нет ничего в себе такого, никакой такой своей особой воли предзаданной, с помощью которой я могу как-то критически оценивать факт того, что мне что-то навязывают. В любой форме взаимодействия с любой внешней силой – интеллектуальной, эмоциональной и т.д. – всегда есть некоторый фактор навязывания.

Р.Б.: Но противопоставить этому мы можем только другое измерение коллективной воли, коллективной ответственности, коллективной этики?

Б.М.: Да, разумеется. Я надеюсь, что это именно так. Действительно невозможно из этого мира выйти просто путём героического стоицизма, как пытался Макс Вебер. Невозможно миру противопоставить стоицизм. «Вот я хочу быть свободным, понимаете? Я хочу чувствовать себя независимым. Никуда я не пойду». И что дальше?

И проблема заключается в том, возможно ли этому магическому миру бросить серьёзный религиозный вызов, нечто, сравнимое с тем, что смогло вывести евреев из Египта, с тем, что помогло создать Древний Израиль и христианскую церковь, с тем, что действительно вело народ Божий? Может ли опять это появиться или нет?

Р.Б.: Как Вы думаете?

Б.М.: Вы знаете, может. Я думаю, что я всё-таки положительно отвечу на этот вопрос. Но это сложный момент. История России, русская философия, русская мысль, русская литература – это предчувствие вот этого прообраза, это сюжет не о XIX веке, но о будущем, которое может произойти и тогда вывести Россию из этого египетского плена, но Египтом будет в данном случае всё человечество.

Ощущение того, что Россия может выйти из египетского плена, думаю, рассеяно в русской культуре, начиная с идеи «Москва – третий Рим». Но с другой стороны, я не уверен, что это может произойти при нашем поколении. Для меня в какой-то степени было чем-то близким к религиозному откровению то, что произошло в 2014 году. Почему для меня была столь значима именно севастопольская история, история восстания в этом городе 23 февраля 2014 года? Потому что там, у участников этой революции, было очень ясное, чёткое сознание того, что они хотят выйти не просто из Украины – они отказались входить в Европу. Они сказали: мы настолько русские, что не хотим в Европу. Выбор стоял тогда – не Украина или Россия, а Европа или Россия. Сейчас вот это очень сильное чувство цивилизационной идентичности чуть ослабло. Я задавал вопрос социологам: когда люди оценивают 2014 год в Крыму и в Севастополе – они воспринимают то, что произошло как независимость от Украины или как независимость от Европы? Вот осталось ли это чувство, что выбор был в пользу России не по отношению к Украине только, а по отношению к Европе? Сохранилось ли это сильное цивилизационное чувство или оно ушло? Мне кажется, честно говоря, что ушло, этого уже нет. Нет антиевропеизма, есть просто антиукраинство, нежелание сливаться с чужой культурной общностью. Мне социологи говорили – нет, всё-таки есть. Не знаю, спорить не буду.

Р.Б.: Но шансы в любом случае у нас остаются?

Б.М.: Я думаю, что не просто остаются… Мне кажется, невозможно заниматься русской культурой, пребывать в русской философии, в русской мысли, в русской политике без веры в эту возможность. Это действительно нечто, что превосходит в некоторой степени прагматику политики, культуры, и даже, может быть, это – что-то большее, чем формальная религиозность... Другое дело, что я абсолютно не вижу этого в людях. Это как всполох света, который где-то проявляется, а потом гаснет. Я думаю, пройдёт ещё много десятилетий, когда маленькие вспышки света смогут слиться в один луч.
«Русская беседа» полагает, что до тех пор, пока мы не увидим этот луч, стоит каждый день на своём месте делать то, что получается лучше всего. Например, говорить с людьми, которым есть, что сказать, об идеях, которые волнуют всех. Оставайтесь с нами.
Читайте также
О проекте
«Русская беседа» выходила в Москве с 1856 по 1860 гг., но издание так и не смогло найти своего читателя. В 2016 году кажется, что электронный журнал с длинными беседами – нонсенс: каждый день СМИ публикуют по 500-600 новостей, и нужно быть быстрее всех. Соревноваться в скорости и актуальности с монстрами мы не собираемся.

Наш читатель – человек, который устал от того, что никто не говорит с ним о медленных и важных вещах – о Боге, Родине, судьбе человека, его прошлом, идеях и идеалах. В наших беседах мы не ищем ответов на новости, мы разговариваем о том, что будет живо и через сто, и через двести лет, как жив до сих пор давно закрытый журнал «Русская беседа».

И славянофилы с западниками никуда не делись, просто сменили чернила на клавиатуру и тачпад. Так что ничего еще не закончилось и многое так до сих пор и не прояснено.

Редактор проекта и автор интервью
Михаил Бударагин
© 2016 Русская беседа
Made on
Tilda