Олег Сирота
Я – крестьянин
Олег Сирота – первый человек труда, с которым поговорила «Русская беседа». Его история проста: однажды предприниматель и программист бросил всё, уехав из Москвы, и стал делать сыр, «Русский пармезан», рассказывая о своих успехах и неудачах в блоге и СМИ. Неудач было много, да и сейчас Сирота бьётся изо всех сил. Мы поговорили с сыроваром – не только о сыре.

Михаил Бударагин
Редактор проекта
и автор интервью
I
Часть первая.
Не пророк
Русская беседа: Олег, здравствуйте. Огромное спасибо, что согласились поговорить. Вы жили в Москве, потом уехали, делаете сыр, но при этом многие люди, которые следили за Вами, думали, что Вы – идеологический русский человек. Как Герман Стерлигов, который не просто уехал, но и проповедует. А Вы – нет. Почему?

Олег Сирота: Проповедь – это не моя тема, я занимаюсь развитием сельского хозяйства, развитием сыроварни, фермы и об этом пишу. У меня есть маленький сегмент, который я себе выбрал. Как говорят, «спасись сам и вокруг тебя многие спасутся». Этим и занимаюсь. Много людей тянется, многие приезжают, смотрят, хотят тоже заняться фермерством и сыроделием. Меня это очень радует. Но я не могу охватить необъятное, не такой у меня масштаб личности. Может, когда-нибудь до большего и вырасту.

Р.Б.: Расскажите о людях, которые приезжают: какие они?

О.С.: Есть две категории людей. Романтические натуры, вроде меня: люди, которые хотят заняться сельским хозяйством. Они всё равно бы им занялись, не важно, есть ли санкции, нет ли санкций. А вторая категория – типичный предприниматель, который очень хорошо считает деньги. Этих людей сразу видно: ты знаешь, чего от них ждать. И даже список вопросов я уже сам могу примерно составить. У романтичных людей часто нет денег, они продают последнее. Я обычно отговариваю всех продавать квартиру, потому что это – совсем отчаянный шаг и назад пути не будет. Предпринимателям говорю, что в это можно инвестировать, но нужно считать и трезво оценивать свои возможности.

Р.Б.: А сложности?

О.С.: Есть сложности. В России плохо дают кредиты, с этим исторически тяжело, а сейчас ещё хуже стало. Сельское хозяйство – вообще тяжёлое дело. Оно во всём мире тяжёлое, это труд, без выходных, без отпусков, без праздников — их, к сожалению, у нас не бывает. У нас условия потяжелее, поэтому мы обычно больше работаем и с меньшей рентабельностью, с более высокими рисками. Мы очень зависим от государственной политики, мы очень зависим от природных условий и воли Господа.

В этом уравнении много неизвестных, поэтому сельское хозяйство – это не бизнес, а образ жизни. Тем, кто приходит, я говорю: «Поймите, вам нужно этим жить. Если вы не будете жить сельским хозяйством, не будете жить своей фермой, своей сыроварней, то у вас ничего не получится». Человек, который руководит успешной молочной фермой, по уровню вовлечённости в процесс загружен примерно как глава московского офиса «Гугла». Я в прошлом айтишник и знаю, могу сравнить.
На тебе вообще всё висит, на тебе висят и животные, и корма, и коллектив, и сыр в погребе. И ты со всем этим живёшь постоянно. Для человека, который этим никогда не занимался, это очень тяжело
Р.Б.: Скажите, вот вопрос, который вечно Вам, я думаю, задают, и я через него перейду к другому. А если вдруг санкции отменят?

О.С.: Это будет катастрофа. Безусловно, большая часть сыроварен, которые сейчас открываются, будут неконкурентоспособны. Большая часть ферм уйдёт в минус, потому что мы не можем конкурировать с немецким фермером, у которого 400 евро дотаций на гектар. Я не могу конкурировать с французским фермером, у которого 500 евро дотаций на гектар. Я не могу даже с латышами конкурировать: у них почти нулевые кредиты на фермах. Недавно было интервью Нила Ушакова, мэра Риги, который писал про визит Дворковича, они планируют выйти на российский рынок и будут за него сражаться с польскими фермерами, с эстонскими, с финскими, но нас, русских фермеров, в расчёт вообще никто не берёт, как будто нас нет. Они понимают, что мы неконкурентоспособны, пока у нас не изменится государственная политика в целом и сельскохозяйственная в частности. Она, безусловно, немного меняется, государство медленно, но разворачивается в сторону производства. Но очень медленно. Это огромный государственный механизм, он поворачивается, но медленно. Но хотя бы нам не мешают…

Р.Б.: Так, может быть, надо заниматься чем-нибудь другим, в чём мы больше преуспеваем?

О.С.: Чем заниматься? Мы будем продавать нефть, мы будем продавать газ или мы будем продавать лес? Это не работает. Это было 20 лет и не принесло нам счастья. Мы сейчас на ферме прокладываем коммуникации, и если мы по дороге найдём золотую жилу, через 10 лет на ферме не будет ничего. Не будет коров и сыроварни. Здесь будет бордель, дом отдыха, хороший кабак, возможно, спортивная площадка – всё, что угодно, кроме производства сыра и коровника. Вот нефть – это такая золотая жила в масштабах страны. Она развращает и портит. Мы должны работать. У нас другого пути нет. За 20 лет можно уже было понять, что другого пути нет, нужно сжать зубы и работать. Да, мы многое потеряли, но у нас есть уникальный шанс всё изменить, и мы должны им воспользоваться. Это подтверждается динамикой: сыроварни открываются пачками, одна за другой, сейчас раз в неделю открываются. В следующем году на «Сырных днях» нас будет 60. На зимнем фестивале будет 90, в следующем году нас будет 200. Вы представляете, какая динамика? Это больше, чем темпы роста в советское время.

Р.Б.: Но с точки зрения бизнеса это же плохо, они же ваши конкуренты.

О.С.: Понимаете, у нас с рынка одним росчерком пера убрали 300 тысяч тонн сыра. Это фантастические объёмы, чтобы восполнить их, нужно открыть тысяч 8 сыроварен, только тогда мы почувствуем друг друга. Пока мы растём и развиваемся, пока не тесно. Конкуренция через несколько лет уже будет, по моцарелле, по свежим сырам она уже потихоньку появляется, но это здорово. Будет больше конкуренция – будут ниже цены. Но это должна быть внутренняя конкуренция, она не должна быть с теми людьми, с которыми мы не можем вообще конкурировать. Она будет внутренней, и цены пойдут вниз. Лет через 15 с санкциями мы будем готовы к открытию рынка.
Владимир Маковский
Крестьянские дети, 1890

II
Часть вторая.
Не ради денег
Р.Б.: Я так понимаю, Вы много бываете в Москве так или иначе: Вы приезжаете на «Сырные дни», но Вы отстроились от Москвы? Вы больше не чувствуете себя москвичом?

О.С.: Да, я давно уже отключился. Мой дом – здесь. Вот я сейчас сижу в своём домике, в котором живу, работаю, и в 200 метрах от меня коровник, ну какой же москвич? Всё, пути назад нет. Самолёт пролетел над серединой озера давно, и точки невозврата уже нет никакой, даже мыслей про это никаких нет уже. Мне всё нравится. Если отмотать назад, то я бы не стал ничего менять, меня всё устраивает.

Р.Б.: Даже несмотря на то, что плохо с деньгами?

О.С.: Есть такая французская пословица, что фермер бывает богат только один раз – когда он продаёт свою ферму, а в России он просто никогда её не продаст, поэтому он никогда не бывает богат.

Р.Б.: То есть, я правильно понимаю, что Вы ничего толком не зарабатываете с этого?

О.С.: Когда я работал айтишником, когда у меня был бизнес средний по российским меркам, крупный по немецким меркам – я зарабатывал. У меня были периоды, когда я мог заработать пять миллионов рублей в месяц. Но я потом мог шесть потерять – это нормально для этого вида бизнеса. И я никогда не буду зарабатывать столько, сколько я зарабатывал в IT, но я минуты не жалею о том, что я изменил свою жизнь и пошёл по пути просвещения, сыроделия, фермерства. Так что всё идёт. Но наша цель – это формирование единого кулака сырного, выступление всех фермеров вместе, и мы к этому идём. Русские люди очень тяжело между собой договариваются, но мы пройдём по этому пути.

Р.Б.: С кем Вам тяжело договориться? С торговыми сетями?

О.С.: В сети фермеру вообще идти нельзя. В списке мест, куда надо идти фермеру, сети – это последнее место. Предпоследнее место – банк, а сети – последнее. Надо без этого стараться жить. Нам нужно создавать кооперативы, это очевидно, но вся эта кооперативная движуха очень тяжёлая. У нас нет доверия между собой. Возможно, это годы советской власти, сложные периоды, коллективизация, колхозы подорвали элемент кооперации друг с другом. Нам просто нужно время, чтобы научиться понимать друг друга, верить друг другу. Есть люди, с которыми мы работаем уже два года, доверие к ним есть. Потихоньку поедем.

Р.Б.: А те люди, которые тоже делают сыр… Типологические проблемы этого бизнеса каковы? Вы всё время говорите о том, что нужны свои коровы. Я много слушал Вас и понял, зачем нужны коровы. Даже я понял наконец-таки. Хотя это было не так просто для меня. А вот, кроме коров, что ещё? С чем ещё сталкиваются люди, которые тем же самым занимаются?

О.С.: У нас общие проблемы. Первая – это молоко. Зачем нужны коровы – для твёрдых сыров, их иначе невозможно делать. Второе – это профтехобразование. У нас всё образование – это Европа или в лучшем случае курсы в Угличе. Это единственные варианты, которые возможны. У нас нет профтехобразования. Третья проблема – это тяжёлая ситуация с кредитами. Четвёртая – сбыт. Когда ты предыдущие проблемы худо-бедно решил, у тебя начинаются проблемы со сбытом. Тебя начинают раздевать сети, тебя начинают раздевать перекупщики, ты работаешь на них, получается замкнутый круг. Нам нужно разрывать порочную систему, на которой зарабатывает перекупщик. Потому что человек, который ничего не сделал, открыл ларёк этот несчастный или построил ангар, в котором он продаёт продукцию и наворачивает два-три конца – это неправильно. Зарабатывает в этом случае не фермер. Фермерская продукция может быть доступна. Она, конечно, будет дороже, чем магазинная, за счёт того, что маленькое производство, но она будет не в три раза отличаться.
В Московской области дефицит молока – миллион тонн. Миллион! Я даже представить не могу, сколько это, и вы не можете представить.
Это огромные числа. Это непочатый край.

Р.Б.: Расскажите про профтехобразование. В чём проблема?

О.С.: Его нет. На производстве нужны, в отличие от Москвы, не экономисты и менеджеры, а зоотехники, сыровары, сварщики. У нас сварщик сейчас получает 6 тысяч рублей в день, и к нему очередь стоит. В основном всё оборудование, которое производится, это дикая кустарщина. У нас просто нет рабочих специальностей, это самое сложное место. Государство пытается ввалить денег, туда отчисляются очень большие средства, но они неэффективно расходуются, растворяются. Нужны какие-то радикальные меры. Я не знаю, что с этим делать, люди в правительстве пусть придумывают. Но так дальше продолжаться не может уже.

Мы сейчас всерьёз рассматриваем приглашение зоотехника из Швейцарии, из Германии. Представляете, до чего дошло? Не доктора наук, а зоотехника, который будет за коровами следить, чтобы качество молока высокое было.

Я учился в аграрном вузе, но ничего хорошего про отечественное образование не могу сказать. В России пятьдесят аграрных ВУЗов, а специалистов нет. Надо 90% ВУЗов вообще закрыть. Я не уверен, что в Германии вообще есть специальные аграрные ВУЗы. Там очень мощное профтехобразование, человек получает специальность и растёт в ней. При моей нелюбви к Советскому Союзу – там это всё было. Три дня учился человек, три дня работал на производстве. Три дня на курсах, три дня на предприятии. А теперь люди приходят: «Ну мы чё-то там делали». Вы знаете, сколько из них в жизни видели корову? Процентов десять. Корову не видели зоотехники. Мы всё потеряли, но надо осознать это уже и что-то с этим делать.

Илья Репин
Крестьянский дворик, 1879

III
Часть третья.
Националисты, монархисты и другие
Р.Б.: Вы сказали «при нелюбви к Советскому Союзу», почему?

О.С.: Я не очень люблю Советский Союз по нескольким причинам. У меня мама в лагере родилась – этого достаточно. У меня прадеда раскулачили в 33-м году, в 37-м расстреляли, дед умер от туберкулёза, полученного в лагере, а в бывшем спецпоселении родилась моя мать.

Р.Б.: Тему Советского Союза мы закроем тогда, действительно, больше не надо. Смотрите, я всё пытаюсь Вас подвести к какой-то идеологии, потому что Вы первый человек без идеологии, с которым я разговариваю для «Русской беседы». Сейчас есть люди, которые называются русскими националистами в разном диапазоне. И я уверен, что они с удовольствием взяли бы Вас на свои знамёна, но почему-то я не вижу Вас на них, в их контексте, хотя Вы – идеальный человек для любого русского националиста. Вас можно показывать круглосуточно и больше ничего не нужно делать. А Вы от них абстрагируетесь. Или они от Вас?

О.С.: Это очень широкое понятие – русский националист, как и понятие русский либерал – тоже очень широкое. У нас интернациональный коллектив, у нас работают молдаване, украинцы, ребята со всей России, может быть, в следующем году возьмём и талантливого и квалифицированного узбека в коровник. Поэтому, наверное, я не подхожу под образ типичного русского националиста. Я всё детство ездил с поисковым отрядом и хоронил советских солдат. Наш отряд похоронил больше трёх тысяч бойцов, это были бойцы разных национальностей, но они умирали за Россию, за Советский Союз. Безусловно, русский народ – это общность, к которой люди могут принадлежать, а могут не принадлежать. Есть ведь и русские евреи, например. У нас над проектом производства работал абсолютно гениальный дедушка еврей, советский интеллигент, проектировал гениальные вентиляции, коммуникации. И обо всех проблемах, которые нам предстояли, он нам рассказал. Вот сидел такой маленький, сгорбившийся от старости дедушка, мы к нему подходили, молодые, горячие, верили, что у нас всё получится сразу и без проблем. Про парогенератор дровяной он нам сказал: «Мальчики, вы с ним намучаетесь и напляшетесь». Мы говорили: «Да нет! Не будет ничего такого!» А в итоге так и получилось. Потом он показал нам, где у нас будут проблемы с вентиляцией, и так и случилось. «Сынки, я заводов штук 50 запустил за свою жизнь». Так-то он, может, и не русский, но по своей ментальности он абсолютно русский.

Р.Б.: А люди, которые называют себя монархистами? Они Вам близки?

О.С.: Ну, монархисты… Это часто очень хорошие люди, но это нелепо. Какой там Николай II? Многие люди думают, что тема восстановления монархии была актуальна во время революции, но её не было. Смысл труп оживлять? Его нет и не будет. Нет, серьёзно, кого? Владимира Владимировича на царство? Он сам не пойдёт. Как это вообще? Мне монархическое общество не очень нравится, мне гораздо ближе система управления в Древнем Израиле – это правление судей.

Власть должна быть сменяемой, она должна периодически обновляться. Основная проблема монархии в том, что хороший правитель сменяется полностью неспособным. Я не верю в то, что генетически передаётся гениальность. Я видел в юности, в поисковом отряде, нам часто присылали детей из трудных семей: мать алкоголичка, отца вообще никто никогда не видел, а ребенок вундеркинд. Многие считают их отбросами общества, но это были гениальные дети, очень умные и хорошие. Их надо правильно направлять, вырывать из той среды. Что-то может генетически и передаётся, но мы всё равно одинаковыми рождаемся.

Р.Б.: Рано или поздно, я уверен, к Вам придут люди и скажут: «Олег Сирота, надо в Думу, надо идти во власть». Что Вы на это ответите?

О.С.: Я и так поддерживаю власть. Я входил в штаб поддержки губернатора, который не мешал импортозамещению. Когда я шёл, сказал, за что поддерживаю: за то, что у нас каждый второй фермер получил гранты. Худо-бедно, но у нас решается проблема со сбытом с участием областного правительства. В первую очередь нам не мешают, а могли бы. Сейчас начали помогать. Поэтому я поддержал его на выборах. А Госдума, знаете… Мне ферма интереснее.

Р.Б.: Я расскажу, как люди, которые к Вам придут, будут строить свою мысль: есть законы несовершенные, и это можно изменить…

О.С.: Это не законы, это политика. Есть законы, которые мешают развитию сельского хозяйства, но их можно изменить, не будучи депутатом Государственной думы. Мы сейчас будем пытаться это делать, сломать систему. Ни одна наша ферма не соответствует санитарным нормативам. И в Госдуму будем ходить, и челобитную в «Единую Россию» писать обязательно, и в другие партии, и встречаться с ними будем.

Конечно, под лежачий камень вода не течёт, за нас никто не сделает. Санитарные нормы за нас никто не поменяет. И сыр за нас никто не сварит, и корову за меня никто не накормит. Надо делать самим.

Р.Б.: То, что Вы делаете, в XIX веке называлось «цех»?

О.С.: Нет, оно обычно называлось «артель», «кооператив», «объединение». На самом деле то, что прошли наши деды в XIX веке, мы повторяем невероятно точно. И все проблемы мы тоже повторяем. У меня есть книга, посвящённая Николаю Васильевичу Верещагину – это человек, который создавал нашу промышленность в XIX веке. И там описаны проблемы, с которыми они сталкивались, – там всё то же самое. У меня мурашки иногда бегают: я знаю, какие у меня трудности с молоком будут, с перекупщиками. Это всё уже было, наши деды сделали, значит и у нас получится. Они перешли за 20 лет от импорта к экспорту. Это очень быстро.

Р.Б.: Вы так или иначе встали перед народническим, по сути, сюжетом. Вы один не справитесь, нужна организация – и Вы её создаёте.

О.С.: Я не один её создаю, нас много, и все это понимают. Это создаётся прямо сегодня, сейчас.
Мы должны договариваться между собой, другого пути у нас нет и не будет. Пока у нас утрачена культура кооперации, доверия друг другу. Она у нас была до революции, я думаю.
По-другому это не стало бы работать, кооперативы не появились бы. Нам предстоит прорываться через это. С руганью, со скандалами. Очевидно, что нам это нужно. Да, долго, но мы уже ступили на этот путь, и если мы будем идти к этому каждый день, то мы придём к какому-то результату. Коллега наш, который поставляет нам молоко, приехал 10 лет назад в Россию из Швейцарии и построил свою ферму. Ему это молоко некуда девать, если он нам его не поставит, и нам без него никак. И мы понимаем эту связку. И, честно говоря, многие вещи проходят с ним на доверии: я ему должен был два миллиона рублей, это большая сумма, и он терпеливо подождал, пока я ему эти деньги отдам, и я их отдал. Я очень дорожу этими отношениями. Но со швейцарским фермером договориться легче, чем с нашими соотечественниками, я не знаю почему.

Р.Б.: То есть много всё-таки строится на разговорах, а не на бумажках?

О.С.: Бумаги вообще ничего не решают. Когда у вас есть договоренность по рукопожатию, когда вы поговорили – на этом всё и раньше держалось. Мы к этому идём. Я очень дорожу отношениями со своими коллегами, фермерами и очень боюсь их подвести, особенно когда мы идём к корпоративным магазинам, у нас будут вопросы о том, кто будет держать кассу, кто будет распределять деньги, нам нужно учиться этому. Нам нужны люди, которым будут все доверять, пока их нет — кооператива не будет.

Р.Б.: И последний вопрос. Если бы вдруг у Вас был один, простите за это слово, месседж миру, каким бы он был?

О.С.: Делайте заказы на сайте parmezan.ru, это поможет мне отдать три миллиона долга в середине месяца. Вот мой главный месседж. Знаете, люди, которые не заняты спасением России, они очень приземлённые. Я – маленький, скучный крестьянин, который каждый день решает свои бытовые проблемы. Мне нужно сначала дожить до Рождества, потом дотянуть до Пасхи… Чтобы проблемы с молоком исчезли, которые у нас зимой появляются. Пожалуй, всё. Хочется продать сыр на Рождество. Примитивные вещи, на самом деле. Очень приземлённые.

Р.Б.: Я желаю Вам всего хорошего, чтобы всё получилось и на Рождество, и на Пасху.

У Фёдора Михайловича Достоевского русские мальчики возвращали карту звёздного неба исправленной. «Русская беседа» очень рада тому, что сейчас у нас есть люди, у которых вместо этой карты – план коровника. Давно пора. Оставайтесь с нами, доживём до Рождества и Пасхи.
Читайте также
О проекте
«Русская беседа» выходила в Москве с 1856 по 1860 гг., но издание так и не смогло найти своего читателя. В 2016 году кажется, что электронный журнал с длинными беседами – нонсенс: каждый день СМИ публикуют по 500-600 новостей, и нужно быть быстрее всех. Соревноваться в скорости и актуальности с монстрами мы не собираемся.

Наш читатель – человек, который устал от того, что никто не говорит с ним о медленных и важных вещах – о Боге, Родине, судьбе человека, его прошлом, идеях и идеалах. В наших беседах мы не ищем ответов на новости, мы разговариваем о том, что будет живо и через сто, и через двести лет, как жив до сих пор давно закрытый журнал «Русская беседа».

И славянофилы с западниками никуда не делись, просто сменили чернила на клавиатуру и тачпад. Так что ничего еще не закончилось и многое так до сих пор и не прояснено.

Редактор проекта и автор интервью
Михаил Бударагин
© 2016 Русская беседа
Made on
Tilda